долгожданная встреча Пушкина и Глинки происходит на премьере «Ивана Сусанина». Поведение Глинки здесь очень напоминает любовное томление; единственное, что его волнует в ситуации премьеры оперы, — это реакция Пушкина, сидящего в ложе напротив. Долгая сцена премьеры вся построена на нарастающем напряжении, созданном чередованием крупных планов терзающегося Глинки, следящего за Пушкиным в бинокль, и непроницаемого лица Пушкина, сидящего на балконе в вышеупомянутой канонической позе возвышенного и недоступного объекта. Смерть Пушкина вскоре после премьеры оперы, а затем и потеря возлюбленной заставляют Глинку припасть к истокам: вернуться в родительское имение и обратиться к выполнению давнишнего замысла — написанию оперы «Руслан и Людмила». Таким образом, идеологически значимая связь Глинки и Пушкина оказывается замешана на адюльтере и представлена весьма двусмысленными сценами, в которых современному зрителю трудно удержаться от гомосексуальных аллюзий. Экспрессивная игра Чиркова только довершает картину, создавая ощущение фантасмагоричности происходящего, практически кэмповой чувственности, спровоцированной сочетанием проникновенности отдельных эпизодов и идеологической прямолинейности, которая, как показано выше, постоянно подвергается аберрациям.

* * *

Феномен культового кино, формирование и умножение альтернативных стратегий зрительского восприятия, многообразие медийных возможностей (позволившее нам, к примеру, не делать большой разницы между кино и телефильмом в ситуации, когда наши культовые зрители одинаково качают их из интернета или смотрят на DVD) — все это черты культуры последних десятилетий, той изощренной коммуникативной и образной среды, которая является нормой для современных обществ. Проявление признаков этой нормы в современной российской культуре представляется нам обнадеживающим знаком, и таким же знаком можно считать попытки аудиторий культового кино переоформить и сохранить в новом режиме восприятия, для себя и для будущего, богатый культурный пласт советского кино. Произнося вслух реплику Мюллера с секундным опережением, так, как на культовых просмотрах обычно принято, сегодняшние российские зрители снова просят Штирлица остаться.

Сообщества видящих

«Тонны воды летят по немыслимым траекториям»: фонтан-аттракцион и новая образность парка Царицыно

(В соавторстве с Натальей Комаровой)[527]

I

Фотограф-любитель, чей восторженный отзыв о царицынском фонтане[528] показался нам достаточно символичным, чтобы вынести его в заголовок статьи, далеко не одинок в подборе эпитетов для описания зрительских эмоций. «Настоящая водная феерия», «фантастические по красоте каскады», «светомузыкальное чудо», «напоминает то полярное сияние, то пышные цветы жарких тропиков», «восхитительный», «завораживающий», «волшебный», «такого чуда и правда никогда не видел» — вот лишь небольшая часть характеристик, которыми награждают фонтан посетители парка, возвращаясь домой и оставляя отзывы на различных интернет-сайтах. Им вторят журналисты и авторы рекламных текстов, давно распознавшие в фонтане самостоятельный объект, способный привлекать в Царицыно посетителей не меньше, чем историческая часть музейно-паркового комплекса. Наряду с подчеркиванием эстетических достоинств фонтана и «магического» завораживающего впечатления, производимого им на зрителя, в ход нередко идет столь же восхищенное перечисление технических характеристик. Как дилетантское: «Так вот, фонтан. Говорят, его струи бьют на 30 метров. Я не измеряла, но это реально очень высоко. И очень красиво!»[529], так и журналистски-информированное:

Это последнее достижение гидравлики, аквапластики и светотехники. Его можно сравнить с лучшими в мире фонтанами в Лас-Вегасе, в Барселоне и в богатых нефтедолларами странах Ближнего Востока. Но только наш работает на естественном, живом пруду, а не на искусственном водоеме. <…> Как уверяют специалисты «Гормоста», компьютерная база фонтана в Царицыне позволяет создавать бесконечное число программ. Их авторы добиваются невероятного эффекта: в танце движения воды узнаются готические образы архитектуры Василия Баженова и Матвея Казакова — творцов царицынского ансамбля[530].

Заметим, что в приведенных отрывках (вполне репрезентативных) необычный объект, созданный во время реконструкции царицынских прудов, не просто превозносится с точки зрения технических возможностей, но и вписывается в некоторые стилистические ряды. Часто повторяющиеся ассоциации легитимируют как барочную избыточность гигантского (55 метров в диаметре) фонтана, так и само его спорное с исторической точки зрения присутствие в пейзажном парке XVIII в., на маленьком насыпном островке в форме подковы, который был специально для этого укреплен и расширен, а также обзавелся двумя современными мостами, скамейками и громкоговорителями, транслирующими музыкальное сопровождение фонтана. Шик Лас-Вегаса, европейская художественная оригинальность, расточительность богатых арабских стран — и вместе с тем апелляция к традиции, попытки наладить стилистическое взаимодействие со строениями Баженова и Казакова, какими они были в исторической перспективе и, в еще большей степени, какими они стали в процессе произведенной в 2005–2007 гг. реставрации.

Компания «Эдлайн», разработавшая этот фонтан, так же как и многие другие объекты аналогичного характера в современной Москве (от фонтанов на Манежной площади и площади Европы до подсветки строящегося комплекса Москва-Сити) — то есть фактически ответственная за влиятельные образно-стилистические решения в обновляющейся городской среде, — предлагает на своем сайте концептуальное описание царицынского объекта. «Главная задача гидропластического решения фонтана — дать людям возможность увидеть пейзаж в новом аспекте динамичной жизни комплекса на современном этапе развития общества»; «требовалось тактично соединить поэтичность места с новейшими технологиями в дизайне и аквапластике. Попытаться уловить и осознать момент скольжения времени, таинственного перехода из векового старого в еще не наступившее новое»[531]. Готические линии баженовских построек упоминаются как ориентир для художественного решения, наряду с общим «романтическим характером места», который посетителей приглашают «переосмыслить».

Этот «переход из векового старого в еще не наступившее новое» кажется на удивление точной формулировкой для описания образности царицынского парка, как она была реализована в процессе реставрации и существует сегодня в восприятии и опыте сотен тысяч посетителей. Образности, в значительной степени порвавшей с рядом сложившихся в данном месте исторических традиций и задающей новые стандарты восприятия для нового зрителя — посетителя парка, приглашающей его поучаствовать в воспроизводстве другого облика и, разумеется, другого содержания этого городского пространства. Фонтан представляется нам идеальным воплощением и чем-то вроде символа этой образности, со всеми ее разнонаправленными векторами, образующими в сочетании довольно точный социокультурный портрет публичного пространства современной Москвы. Или, вернее было бы сказать, фотографию — с учетом того, какое место именно фотография и фотографирование занимают в повседневном существовании царицынского фонтана.

На поисковый запрос в интернете по словам «фонтан Царицыно» выпадают тысячи фотографий и любительских роликов, производство которых можно наблюдать ежедневно, присев на скамейку возле фонтана или остановившись на мосту. Фоном для фотографий других людей, частью толпы на заднем плане, застигнутой в моментальной случайной конфигурации, становится каждый, кто появляется у фонтана даже в будни. Не говоря уже о праздничных днях, когда плотная толпа у фонтана образует что-то вроде кардиограммы, совпадающей с рисунком струй воды — символичный орнамент, лучше всего видимый со стороны, но неизменно продолжающий поблескивать изнутри все новыми