я частенько возвращался туда, если удавалось тормознуть попутный американский грузовик. Отчего-то я по-прежнему ощущал, что мой настоящий дом там. Может быть, оттого, что именно в Лунхуа я перестал быть ребенком, начал многое осознавать по-взрослому. Впервые увидел взрослых людей под гнетом тяжелейших условий – такого опыта в мирном Шанхае я бы ни за что не получил.

Потом, когда мы вернулись к себе на Амхерст-авеню, родители решились сказать, какая страшная опасность нам грозила. Хаяши сообщил им, что японское военное командование планировало осенью 1945 года закрыть лагерь Лунхуа и двинуться в глубь страны. Там, вдалеке от Шанхая и нейтральной европейской администрации, они уничтожили бы всех заключенных, чтобы без помех встретить американцев в устье Янцзы.

Американская военная мощь действительно спасла нам жизнь. Да, американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки – и все же они спасли не только нас, но и миллионы мирных людей в Азии. И, вероятнее всего, миллионы японцев на архипелаге. Я считаю большим заблуждением распространенное нынче мнение, что бомбардировка Хиросимы и Нагасаки – глубоко безнравственный акт, военное преступление, сравнимое со зверствами нацистов.

За все время продвижения через Тихий океан американская армия освободила один-единственный крупный город – Манилу. И за месяц ожесточенных боев там погибли 6000 американцев, 20 000 японцев и больше 100 000 филиппинцев, основную часть которых вырезали просто так. Общее число гораздо больше, чем в той же Хиросиме.

А сколько бы еще полегло, если бы американцам и британцам пришлось биться за Сингапур, Сайгон, Гонконг и Шанхай? Гигантская японская армия откатывалась назад, к устью Янцзы, и она превратила бы Шанхай в выжженную мертвую землю. Масштаб потерь, которые понесли бы японцы в случае американского вторжения, стал очевиден во время кровопролитного сражения за Окинаву, крупный остров недалеко от архипелага. Там погибло около 200 000 японцев, в основном мирные жители.

Некоторые историки полагают, что война уже, по сути, сама закончилась. И что японские власти, видя свои разрушенные города и полнейший развал инфраструктуры, капитулировали бы и так, без атомных ударов. Но эта теория не учитывает один важный фактор – простого японского солдата. Который бессчетное количество раз доказывал: пока у него есть винтовка или граната, он будет биться до последнего. Собственная храбрость – вот единственная инфраструктура, которая нужна японскому пехотинцу, и было бы опрометчиво полагать, что свою родную землю он защищал бы менее яростно, чем коралловый атолл в сотнях миль от дома.

Утверждения, что американцы совершили военное преступление, взорвав бомбы над Хиросимой и Нагасаки, имели один неблагоприятный эффект для самих японцев: они окончательно уверились, что в этой войне были не агрессорами, а жертвами. Как нация, они так и не признали вину в зверствах, которые творили – и вряд ли признают, покуда мы будем покаянно склонять головы в память о Хиросиме и Нагасаки.

Споры о том, что атомное оружие – отдельный вид зла, ибо несет генетическую угрозу будущим поколениям, я считаю столь же бессмысленными. Обычная пуля, попав в сердце, несет угрозу куда бо́льшую, ибо ее жертва отправляется прямиком в могилу, никаких будущих поколений не породив.

* * *

В 1992 году, спустя почти полвека, я снова приехал в лагерь Лунхуа. К моему удивлению, там все было в точности как я запомнил. Правда, ветхие бараки исчезли: на месте лагеря была теперь школа. Дети разъехались на каникулы, и я зашел в свою бывшую комнату. И там, стоя меж двухъярусных коек, я вдруг осознал: здесь я был по-настоящему счастлив, чувствовал себя воистину дома. Здесь, в заключении, где в любой момент мог погибнуть.

Но чтобы выжить в войне, человек, особенно мирный, должен принять правила, которые она диктует. И, может быть, даже научиться встречать ее с радостью, как научился я.

Впервые опубликовано в Sunday Times в 1995 году.

Доброта женщин

Предисловие к «Доброте женщин»

Мишель Фейбер

Джеймс Грэм Баллард, как и многие другие, на чьем сердце оставила след война, бо́льшую часть жизни предпочитал о ней молчать. Умри он в пятьдесят с небольшим (что вполне могло случиться, учитывая пристрастие к алкоголю и табаку) – и свидетельством его жизни в годы войны был бы один-единственный короткий рассказ, «Затишье». Баллард предпочитал претворять свои воспоминания в гораздо более фантастические образы: затонувшие миры, бетонные острова, последние берега, выставки жестокости.

И лишь в восьмидесятые он направил свой талант, словно прожектор, на собственную жизнь, чтобы вытащить на свет, а может быть, и совсем изгнать призраков Шанхая. Впервые он бросил им вызов в «Империи Солнца», потом снова взялся за них, уже с другой стороны, в «Доброте женщин», и, наконец, уже перед смертью, изложил свою историю в Miracles of Life, автобиографии, которую принято считать «самой правдивой». Писатель, чья репутация всегда основывалась на принципе «никаких объяснений, никаких извинений», к концу жизни все сильнее стремился донести до людей, через какие испытания он прошел и как они на него повлияли.

«Империя Солнца» с этой задачей справиться не могла. Во-первых, там не рассказывалось, что стало потом с мальчиком, который видел трупы на улицах родного города и несколько лет выживал в японском лагере для интернированных. А во-вторых, читатели уже воспринимали этот роман через призму сентиментальной, излишне жизнерадостной экранизации Стивена Спилберга. Но «Доброта женщин», которая позиционировалась как продолжение «Империи Солнца», возвращает читателей к прямому, откровенному стилю ранних работ Балларда, где он показывал, что ужас и насилие могут сделать с человеческой психикой. Эпизод, где юный Джим видит, как скучающие, полусонные японские солдаты медленно душат пленного китайца электрическим проводом – искусное сочетание недосказанности в самой сцене и гнетущего отголоска после. Джиму удается спастись, уйти от японцев, но мы понимаем, что от этого зрелища ему не уйти уже никогда.

Как и в «Империи Солнца», Баллард для большего драматизма убрал из лагеря своих родителей – его Джим там жил сиротой. И другие события первой книги подаются здесь несколько иначе, через других персонажей. На протяжении семнадцати глав, похожих на небольшие повести, Баллард художественно перерабатывает основные этапы своей жизни в период с 1937 по 1987 год. Начиная с детства в Шанхае, где богатые, вечно подвыпившие переселенцы с запада играют в теннис, ходят по магазинам, предпочитая не замечать, как множатся на улицах груды трупов китайских беженцев, погибших от голода, тифа или бомбежек. «Мне, ребенку, который отродясь не видел ничего иного, Шанхай представлялся эдаким сном наяву, где все, что только можно вообразить, уже воплотилось в крайней своей степени». Эти слова вполне могут служить общим манифестом всех романов Балларда.

Его всегда увлекали сюрреалисты, и он полагал, что именно