молча стояли и смотрели на то, как множество струй сливается в пенистый поток мочи, который бежит вниз по ступенькам на улицу. Когда он добежал до тротуара, китайцы отошли, и лица у них были пустыми, лишенными какого бы то ни было выражения. Джим оглянулся на стоящих вокруг людей, на клерков, кули и крестьянок, прекрасно понимая, о чем они сейчас думают. В один прекрасный день Китай заставит весь остальной мир платить по счетам, и вот тогда мало не покажется никому.

Армейские киномеханики наладили наконец свой проектор, и в небе над головами толпы снова развернулись авиационные сражения. Моряков увезла куда-то кавалькада рикш, а Джим пошел обратно на «Арраву». Родители отдыхали сейчас в салоне первого класса на верхней палубе, и Джиму хотелось провести последний вечер с отцом; завтра они отплывают в Англию, вдвоем с матерью.

Он ступил на сходни, зная, что, вероятнее всего, покидает Шанхай навсегда и отправляется в маленькую непонятную страну на другом конце света, в которой ни разу не был, но которая, формально говоря, и есть его родина. Но из Шанхая уедет только часть его души. Другая часть останется здесь навсегда, возвращаясь с каждым следующим приливом, как гробы, спущенные на воду с погребального пирса в Наньдао.

Под носовыми обводами «Арравы» плыл по ночному течению маленький детский гробик. Бумажные цветы рассыпались, захлестнутые волной от катера, который перевозил на берег матросов с американского крейсера. Цветы выстроились вокруг гроба в неровную колеблющуюся гирлянду, а тот уже пустился в дальний путь к устью Янцзы, только для того, чтобы утром прилив вернул его назад, к здешним пирсам и отмелям, обратно к берегам этого страшного города.

1984

Конец моей войны

Джеймс Баллард

Неужели война и впрямь кончилась? Шла вторая неделя августа 1945 года, и такие слухи уже несколько дней ходили по лагерю в Лунхуа. В восьми милях к северу, за опустевшими деревнями и заброшенными рисовыми полями лежал Шанхай, и я помню, как часами глядел на многоэтажки Французской концессии, видневшиеся на горизонте. Нейтральные швейцарцы и шведы, просидевшие там всю войну, может, как раз настраивали свои коротковолновые радиоприемники, чтобы услышать последние новости об американских бомбежках японских городов и репортаж о мирных переговорах.

Но мы в Лунхуа, в лагере для интернированных, не знали ничего. Позабыв про работу, британские заключенные собирались в группы под балконом кабинета в блоке F, где сидело японское командование. И внимательно следили за нервными охранниками в надежде заметить хоть малейший намек на перемены. Остальные, то есть мы, выходили из бараков и общежитий и, задрав головы, глядели в непривычно пустое небо. Раньше «Мустанги» и «B-29» каждый день прилетали бомбить шанхайские доки и ближайший японский военный аэродром, но теперь они куда-то подевались. Запасы еды подошли к концу несколько недель назад, мы держались только благодаря пайкам от швейцарского Красного Креста.

Я ждал, что отец вот-вот объявит: все, войне конец! Но он, как и я, ничего не знал. Они с мамой сидели в нашей комнатушке в блоке G, а моя семилетняя сестренка Маргарет играла на улице с другими детьми. Два с половиной года здесь, в лагере, родителям приходилось делиться со мной скудными порциями рисовой похлебки и сладкого картофеля, и они были ужасно истощены. Я чувствовал: они что-то знают и не хотят говорить мне. Боятся, что наша жизнь в заключении может кончиться неожиданно и страшно.

И вот настало восьмое августа. Проснувшись, мы обнаружили, что за ночь все японские охранники исчезли. Мы были уверены: теперь-то война точно кончилась! Люди молча столпились у раскрытых ворот лагеря, поглядывая на пыльную дорогу, ведущую в Шанхай. Несколько человек посмелее вышли за забор из колючей проволоки, несмело втягивая ноздрями свежий воздух. Я был среди них и осторожно приблизился к могильному холму в двухстах ярдах от забора. Оглянулся через плечо на лагерь, на тесный, скученный мирок, что так долго был моим домом. А свободная, мирная жизнь казалась полной опасностей, совсем как это молчаливое небо. Я бегом бросился назад, под защиту забора, и облегченно вздохнул, вновь оказавшись в безопасной тесноте лагеря.

Но некоторые все же решили покинуть Лунхуа насовсем. С полдюжины британцев из блока Е вышли за ворота и направились через поля в сторону Шанхая, весело помахав нам на прощание. Назавтра все они вернулись в лагерь – лежа без сознания в кузовах грузовиков, на которых приехала новая смена охранников-японцев. Беглецы, оказывается, вшестером отправились кутить по барам в центре Шанхая, и военная полиция Кэмпэйтай (японский аналог гестапо) схватила их и жестоко избила.

Узнав об этом, разъяренные англичанки и бельгийки столпились под балконом командования. Они стояли там в своих обтрепанных хлопчатобумажных платьях и орали оскорбления в адрес невозмутимых японских солдат. Орали до хрипоты, заляпав слюной шею и грудь.

А потом все это наконец прекратилось. На следующий день после обращения Хирохито Красный Крест сообщил, что война закончилась. Японские войска согласились сложить оружие. Нам рассказали об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, которые стерли оба города с лица земли, положив тем самым конец войне.

– Так война кончилась? – спросил я отца. – Взаправду кончилась?

– Да, взаправду, – мрачно кивнул он. – Скоро, Джейми, ты будешь скучать по Лунхуа.

* * *

Скучать-то я, может, и стал бы, но уж очень хотелось вновь увидеть Шанхай и наш дом на Амхерст-авеню. Из двух тысяч интернированных бо́льшая часть осталась в лагере, не в силах пешком одолеть расстояние до города. Денег у них не было, возможности заработать – тоже. Войска Чан Кайши отошли далеко в глубь страны, а ближайшие американские части находились на острове Окинава. Вокруг Лунхуа было небезопасно – опустевшую сельскую местность наводнили разрозненные группы японских солдат, обездоленные крестьяне и оставшиеся без командования китайцы из марионеточной армии. Прошло еще много дней, прежде чем авангард союзнической армии добрался до Шанхая и взял под контроль эту территорию.

Снова появились «B-29»: они летели над лагерем медленно и низко, футах в пятистах. Из раскрытых бомболюков падали теперь не бомбы, а запасы продовольствия. Картонные коробки с С-пайками, в которых были немыслимые сокровища: банки «Спама»[60] и «Клима»[61], пачки «Лаки Страйк» и «Честерфилда». А еще полоски твердого, как кирпич, шоколада, от которого рот наполнялся умопомрачительной сладостью. Парашюты плыли над лагерем, опускались на окрестные поля и в каналы, и группы интернированных бросались отбирать их у китайских крестьян, забывая, что они тоже союзное гражданское население.

Все это меня так взбудоражило, что я решил добираться до Шанхая пешком. И через три дня после обращения Хирохито, ни