Италию. На том разговор оборвал и повелел продолжать путь: армия была велика, нужно было успеть вывести её из-под удара стремительных варваров.

С этим ответом Филиппа Арат и вернулся в Фивы, подле которых сходилась всеэллинская рать. Ещё никогда эллинам не удавалось собрать воедино подобную армию. Даже в суровую годину ксерксова нашествия против персов выступили лишь тридцать полисов. Теперь же полки прислали все, кто полками располагал: даже Спарта, обескровленная сражением при Мантинее, отправила две тысячи воинов: половину гражданами, половину наёмниками. Пять тысяч кондотьеров выставили Афины, столько же Фивы; Фессалия, давшая воинов в армию Филиппа, смогла прислать лишь три тысячи человек, но то были знаменитые фессалийские всадники, ценимые некогда Александром сродни с гетайрами. Этоляне призвали к оружию всех, кто оружие мог держать, и пришли числом в тридцать тысяч. Ахейцы, словно продолжая извечный спор с заклятыми врагами, а теперь союзниками, собрали ещё больше — почти сорок. Сотни и тысячи воинов пришли на подмогу с островов.

Воинство собралось громадное и разношёрстое. Лучшую часть его составляли наёмники — к службе приученные, снаряжённые. Остальные годились разве что для создания иллюзии — спасительной или ложной — о неисчислимости защитников Эллады. Стар и млад, вооружённые оружием дедовским и ещё более древним, чуть ли не времён александровых войн — эти вояки были скорее обузой, чем подмогой. Не хотелось даже думать о том, как выстроить эту толпу в случае генеральной баталии. Этолиец Скопас, плотный здоровяк с замашками мужлана, предложил гнать их прочь, но Филопемен, желчный и тощий, воспротивился — предстоящее сражение, исход которого решали не стойкость и ратное искусство, но и отважный дух, неразумно отказываться от тех, кто исполнены решимости умереть за отчизну.

Скопас настаивал, Филопемен не соглашался. Они порядком поругались — молодые вожди соперничавших союзов, оба исполненные сил и энергии, самоуверенные, резонно подозревавшие, что после этой войны им придётся сцепиться в новой — между собою, не догадываясь, что новой войны не будет.

Конфликт не без труда удалось уладить объявившемуся Марцеллу. По воле сената Меч Рима принял обязанность контролировать морские подходы к Италии — от Крита до Сицилии. В Беотию он прибыл, однако, по собственной воле, высадившись с небольшим войском — ветеранами, испытанными под Сиракузами и в схватках с Ганнибалом.

В словах твёрдый, Марцелл урезонил распалившихся эллинов, осмотрелся и посоветовал убираться.

— С этим войском не победишь! — сказал он.

— Мы будем обороняться в Фермопилах! — заявил Филопемен.

Марцелл, вояка искушённый, пожал плечами.

— Антиох Сирийский пробовал удержать Гирканские ворота, по слухам тянущиеся узкой кишкой почти на пятьдесят стадий, но его выдавили, словно печать из амфорного горла. Фермопилы вам не удержать, у вас нет Леонида.

— Мы все Леониды. И не мешай нам с достоинством умереть! — с высокомерием, достойным соперника, воскликнул Скопас, как и все этоляне, муж предерзкий.

Марцелл пытался переубедить единодушных противников, но его словам не внимали. Эллинам вдруг представился шанс на деле доказать, что не уступают в доблести ни македонянам, ни латинянам. И тщетно было доказывать, что умирать тоже следует с пользой. Красивая смерть воодушевляла идеалиста Филопемена, а Скопас в свою смерть не верил. Дерзкий этолиец был неисправимым оптимистом.

Марцеллу дали понять, что римлянину не стоит совать свой нос в дело эллинов — всеэллинское дело. Тот не обиделся: в своей жизни ему не раз приходилось сталкиваться с ещё большими упрямцами. На всякий случай консуляр приказал флоту перейти в Коринфский залив и стоять там в полной готовности. Легион разбил лагерь неподалёку от Дельф. Солдаты, благо представилась такая возможность, — и Марцелл тому не препятствовал, — пили доброе фокидское вино да глазели на красоты славного города.

У эллинов теплилась надежда, что варвары минуют Элладу, направятся прямиком в Иллирию. Надежда не оправдалась. Пришельцы разделились на две орды. Первая, числом побольше, двинулась к иллирийским перевалам, одним своим приближением наводя ужас на беженцев. В Орестиде варвары настигли арьергард македонского войска. Перестали существовать пять полков, тщетно пытавшихся перекрыть горную тропу.

Другая орда — тысяч на тридцать — устремилась восточным побережьем через Фессалию на юг. Вели себя пришельцы вполне мирно, обид населению не чинили, изумляя необычным обликом, одеждами и вооружением. Шли быстро, сопротивления не встречали. Оставленный в Фермопилах заслон, как и предсказывал Марцелл, сбили первым же натиском. Буйные этоляне не устояли под дождём насквозь прошивавших пельты стрел и бежали, открывая дорогу в Среднюю Грецию. Тотчас же конные орды рассеялись окрест, побуждая сельский люд искать спасения за городскими стенами.

Беотяне потребовали не допустить разора их плодородных полей, угрожая в противном случае покинуть войско и держать осаду в городах. Соперники Филопемен и Скопас вынуждены были внять им и выйти с войском навстречу стремительно накатывавшемуся врагу. По воле Рока на варваров наткнулись темнёхонько близ Херонеи — на том самом поле, где сорок три Олимпиады назад состоялась злосчастная для Эллады битва. Теперь был шанс восстановить древнюю славу, повернуть врага вспять, чем заслужить признательность и почет всего мира.

— Филипп с Антиохом трусливо бежали, а мы устоим! — заявил Скопас.

— И да падёт власть Македонии! И да воспрянет величие Эллады! — вторил единодушный соперник Филопемен.

На битву вывели всех. Поле было просторно, предводители сочли целесообразным заполонить его как можно плотнее, дабы сковать конницу, какой у пришельцев было во множестве. В пехоте у них, напротив, была недостача. Центр вражьего строя заняла небольшая фаланга воинов в чёрных плащах. С обеих сторон от неё — воины, облачённые и вооружённые по греческими образцу. Фланги заняла конница — самая разномастная: тяжеловооруженные витязи на статных могучих конях, уродливые даже издалека всадники на косматых, плотно сбитых лошадках. Важно было не дать врагам охватить с флангов: эллинской коннице в силу своей малочисленности и думать не приходилось о равной рати с неприятельскими эскадронами.

Поэтому Филопемен, по решению совета стратегов старший на эту битву, приказал растянуть фалангу сколь это было возможно. Шестьдесят тысяч наёмников стали по шестнадцать человек в глубину, выстроившись на двадцать стадий. Фланги заняли конные корпуса, за которыми толпились гражданские ополчения — ещё без малого сорок тысяч бойцов, вооружённых чем попало, но яростно воодушевлённых.

Генералы объезжали ряды, взывая к доблести и отваге, поминая славные имена Леонида, Эпаминонда, Агесилая и Фокиона. Особенно неистовствовал Скопас, задетый тем предпочтением, что коллегия стратегов оказала его сопернику. Самоуверенный и дерзкий, Скопас выехал вперёд, вызывая на бой любого охотника. Тот объявился немедленно — пугающе громадный воин на столь же громадном, изумительной красоты жеребце. Гигант был облачен в чёрный доспех и шлем, увенчанный острым гребнем. Меч,