день перед балом мы уже не готовились. Я отдыхала. Модистка приехала, чтобы окончательно проверить, как сидит на мне платье, специально сшитое для бала. А в восемь вечера меня вдруг позвал Корвин. В бальный зал.

Сердце забилось громче от сладкой, неожиданной радости. Я знала, что он зовет меня не для еще одного «экзамена». Экзамен они с Дэйлом провели утром, и я прошла его без труда.

Приветствие, умение держать себя, светская беседа… Странно, но двух недель хватило, чтобы я чувствовала себя уверенно. Все эти навыки: как к кому обращаться, на какие темы разговаривать, как брать бокалы с подносов и прочее — влились в меня просто и органично. Словно я выросла в подобной среде. Я подозревала, что это связано с тем, кто был моим учителем…

Знала, что Корвин владеет каким-то видом ментального воздействия. Что пару раз он точно погружал меня в сон. Поэтому связывала свои успехи с тем, что учил меня по большей части он. В его руках и в его присутствии все было легко…

Только вот не хотел он долго держать меня в руках. Всегда отпускал.

Теперь же он звал меня. Для чего? Сладкая радость смешалась со смутной тревогой. Может быть, он хочет «попрощаться»? Нет, только не это!

Лучше пусть будут последние наставления, а не последний танец!

Я быстро переоделась в красивое голубое платье, отдаленно похожее на то, которое мне предстоит надеть завтра. Шелковистое, с открытыми плечами и узорчатой вышивкой на лифе. Заколола волосы так, что сзади они струились, а с боков и спереди не лезли в глаза. Время для высокой прически придет завтра. Сегодня естественная красота.

Мне хотелось быть красивой для него. Красивой и нежной.

Не чуя под собой ног, я спустилась в зал. Как будто плыла, витая где-то высоко.

Слуга открыл передо мной дверь.

Огромный зал был погружен в приятный полумрак. В качестве освещения горели лишь четыре старинных светильника в виде свечей на постаментах, размещенные по углам.

Звучала красивая музыка, немного ретро, не из тех музыкальных тем, под которые я училась танцевать.

А в центре спиной ко мне стоял Корвин в черной облегающей рубашке и таких же брюках. В полутьме на его черных волосах, зачесанных назад, играли легкие отблески. Они были блестящими и гладкими. А мне вдруг захотелось подойти, встать рядом и закопаться в них… Разрушить правильность его прически, разбить стену между нами…

Но я лишь молча остановилась.

Услышав меня, он обернулся. И я встретилась с горящим, но грустным взглядом. Я сделала легкий книксен, как учили.

— Спасибо, что пришла, Анна… — и протянул мне руку ладонью вверх, приглашая. — Потанцуй со мной. Завтра будет много кавалеров… Только сегодня я могу один танцевать с тобой.

— Корвин, я всегда… — начала я. А он вдруг с улыбкой приложил палец к губам. — Просто потанцуй. У нас с тобой это хорошо получается…

Мне захотелось кинуться ему на шею и сказать что-то безумное, что сразу разобьет и стену и эту его странную, загадочную грусть. Но я… просто привыкла слушаться. И, наверное, двух недель обучения хорошим манерам, танцев и поездок по галереям недостаточно, чтобы пересилить привычку, вбитую кнутом Мендера.

Я быстро подошла к нему и вложила ладонь в его руку.

Музыка зазвучала громче, наполнила зал. И мы полетели… Как все разы до этого, но еще выше. Еще стремительнее, более плавно, еще… еще ближе друг к другу… Это было так легко — продолжать его движения и начинать свои так, чтобы ему было просто продолжить.

Так легко было быть стеблем в его руках, гнуться и знать, что он всегда удержит.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Музыка менялась, менялись наши движения, сменялись танцы и их вариации. Я совсем перестала думать и ощущать что-то конкретное. Это был полет — бесконечный, высокий — в его руках. И он не прекращался…

Иногда я ловила краем глаза, как развевается мое платье, ощущала, как потоки воздуха шевелят мои волосы. И в какой-то момент не выдержала и рассмеялась от счастья. А в лице напротив наконец появилась улыбка — уже почти без горечи, радостная, почти счастливая.

А потом он вдруг остановился. Музыка, словно она подчинялась его воле и настроению, тоже стала тише. Как будто не хотела мешать нам.

Корвин одной рукой коснулся моей щеки и вгляделся в мое лицо. А я словно залипла, глядя в его голубые глаза. Какие разные они бывают… Иногда блестят хрустальным холодом. Иногда горят, как горячие звезды. А иногда такие, как сейчас, — обволакивающие и очень нежные…

— Волнуешься, девочка? — спросил он мягко.

А я, как ребенок, отрицательно покачала головой.

— Нет. Вы ведь будете поблизости. Значит, не страшно.

— Не только я. Дэйл, его ребята, инквизиторы. Я тоже не очень тревожусь за твою безопасность… Я опасаюсь другого, — другая ладонь легла мне на щеку, и все мое лицо оказалось словно в чаше из его рук.

— Чего? — тихо спросила я. А его взгляд бродил по моему лицу, останавливаясь на губах, глазах. Сердце протяжно вздыхало и билось. Только бы не сорвался этот момент! Как сладко мне просто от его близости!

— Что тебе будет страшно и больно. Придется опять пройти через неприятное, — просто ответил Корвин. — И еще, что… впрочем, поговорим об этом после бала…

«О чем?» — мне захотелось крикнуть это. Но в этот момент его губы накрыли мои.

Внезапно, даже уже нежданно… Ведь почти не надеялась, что это когда-нибудь произойдет.

И мир вокруг исчез, как и все мои мысли. Все закрутилось, как спираль, слилось в точку и исчезло.

Сколько мужчин касалось меня? Пусть против моей воли, но я прошла через много мужчин… А вот поцелуев — настоящих поцелуев — в моей жизни почти и не было. Да что там «почти»! Их просто не было! Мои губы терзали, трепали, лизали, в конце концов, но не целовали.

А это, оказывается, так прекрасно! Корвин целовал меня нежно, но уверено. Жадно, но неторопливо. Страстно, горячо, но бережно. Глубоко и сильно, но обволакивающе. Он то едва касался моих губ, а то его губы и язык жадно впивались, проникали в меня, и я застонала бы, если бы он оторвался хоть на мгновение. Потрясающие, ни с чем не сравнимые ощущения!

И я отвечала, не контролируя себя, отдаваясь без страхов и сомнений. Отвечала всем, что накопилось в моей душе. И казалось — оторвемся друг от друга, и все опять станет неправильно.

Знала, что стою только потому, что он