неё получалась мелкая и трут никак не мог заняться. Но, упорства ей было не занимать. Закусив губу, она снова и снова чиркала кресалом по поблескивающему царапинами огниву. Наконец длинная и жаркая искра упала на распушенный трут. Девочка раздула красную точку, до жаркого ровного кругляка и сунула в комочек сухой травы. Опять дунула. Маленький огонек побежал по соломинкам. Она сразу подкормила пламя тоненьким кусочком сворачивающейся в трубку бересты. Когда береста загорелась, коптя жирным черным дымом, девочка успокоено вздохнула. Теперь можно было подкладывать дрова – сухие сучья, собранные заранее.

Похлебка из репы, морковки и гороха, да еще с кусочком хлеба, это был роскошный пир. Единственное, что она не учла, это то, что варить надо столько, сколько сможешь съесть за один раз. Выругав себя, она прикинула, сможет ли нести остатки супа в котелке – нет, расплескает все через десять шагов. Аккуратно вылила суп под куст – лесные зверушки съедят. Помыла котелок и ложку. Посидела. Опять надо идти.

Так и шел день за днем. Однажды её настиг дождь, и пришлось полдня сидеть, пережидая, под деревом. Несколько раз ей встречались небольшие отряды всадников. Но, услышав вдали стук копыт, Марианна бежала в лес, подальше от дороги, и там в кустах сидела, сжимая в руках сумку и стараясь успокоить бьющееся сердечко, пока все не стихало. После ночного нападения все всадники на этой дороге казались ей убийцами.

Она почти не разрешала себе плакать. Только иногда, когда становилось совсем невмоготу. И ночами, когда странные страшные звуки леса будили и заставляли в ужасе вжиматься в землю. Она плохо представляла, куда и зачем идет. Ей все казалось, что однажды за поворотом она увидит знакомую телегу, и бабка закричит, что это она шляется, когда вся работа не тронута. Но поворот за поворотом сменяли друг друга, а дорога оставалась пустой. Девочка убедила себя, что идет к отцу, и шагая, представляла себе, как они встретятся.

В последние дни конные стали попадаться всё чаще. Так, что идти приходилось больше по лесу, чем по дороге.

И вот теперь это – эльфёнок! Никто никогда не рассказывал, что видел ребенка эльфов. Слишком редко они рождались, и светлорождённые берегли их как самую главную свою драгоценность. Поэтому, Марианна сразу поняла, что всё – в этот раз ей не отвертеться. Остроухие без колебаний убьют её, увидев в такой близости от своего ребенка. То, что она их не видит, вовсе не означает, что их нет рядом. Все эльфы ходят по лесу, как бабочки летают, ни звука ни услышишь. Про это знают даже малые дети. Но вот, про то, что в лесу можно встретить маленького плачущего эльфёнка – это точно сказка.

Она тихо приподнялась и опять поглядела на одетого в светло–зеленый наряд ребенка. Сомнений не было. Белокурый, светлокожий малыш – на людской возраст, лет шесть, но кто его знает, сколько ему на самом деле. Он совсем как обычный ребенок, уткнулся лицом в сложенные на коленях руки и шмыгал носом, тихонечко подвывая. Если бы не острые треугольные уши, то даже при всей белизне кожи она бы приняла его за человека. Слишком уж вел он себя по-детски.

Надо было уходить, но она никак не могла заставить себя сделать первый шаг. Жалость, подкатывавшая слезками к глазам, не позволяла бросить малыша в лесу. «Все-таки он один, эльфы давно бы схватили меня, будь они рядом». С этой мыслью она решительно поднялась и пошла к эльфёнку. Хрустнула под ногой ветка, и маленький эльф мгновенно вскочил. В руках у него, словно ниоткуда появился маленький лук. Стрела нацелилась в лицо девочке. Даже испугавшись, она отметила необыкновенную красоту личика эльфенка. Словно нарисованный, подумала Марианна. Вид портили только размазанные по лицу слезы.

– Стой! – крикнул он. Потом добавил, что-тона эльфийском, она не поняла.

– Не стреляй, – девочка показала пустые руки. – Я одна.

Эльф опять что-токрикнул по-своему.

– Ты не бойся. Я совсем одна. Всех убили…– Марианна почувствовала, что сейчас тоже заревет. Ну и пусть. Пусть этот эльф убьет её, все равно уже жить сил никаких нет. Предательские слезы сами потекли по щекам. Она села на землю, и не скрываясь, и не пытаясь удержаться, заревела. Маленький эльф расстерянно опустил лук, и уставился на неё.

– Что смотришь? Стреляй, – сквозь слезы выговорила она. Тот, не двигаясь, спросил правильно выговаривая слова:

– Как ты здесь оказалась?

Похоже, лет ему все-таки было больше, чем шесть.

– А ты? – ответила вопросом на вопрос, Марианна.

– Я спросил первый.

– Ишь ты какой умный, – сквозь слезы, усмехнулась девочка. – Я от войны убегала, да не убежала. Убили всех. Теперь вот одна по лесу шастаю.

В еще поблескивающих влагой, зеленых глазах ребенка, промелькнуло сочувствие.

– Я тоже, – вдруг признался он. – Тоже один. Все умерли.

– Как все могли умереть? – удивилась Марианна.

– Ты, что – дура? – бесцеремонно спросил он. Тоненький, нежный как серебряный колокольчик, голосок совсем не подходил для этих слов. – Так же как у тебя. Убили.

– Кто?

– Или ваши, – глаза эльфенка зло блеснули. – Или орки. Я не смог разобраться.

– И я не разобралась, – пропустив обиду мимо ушей, горестно вздохнула девочка. – Темно было.

– На нас тоже ночью напали. Хаарквинен меня на коня забросил и хлестнул. Он меня и вынес. Потом, днем, конь сам на место вернулся, – ребенок замолчал, снова переживая тот ужас. – Всех! Мама, сестра, слуги. Всем горло…

Голосок задрожал и смолк. Девочка поднялась, и подошла к эльфенку.

– Из родных никого не осталось? – она тихонечко обняла его за плечи. Тот дернулся, но вырываться не стал. «Все-таки маленький, – подумала Марианна. – Только разговаривает как взрослый».

– Отец. Но он на войне.

– И у меня отец. Тоже вою..– она осеклась. Отцы могли сейчас биться друг с другом. Поговаривали что эльфы нынче тоже выступят против людей. Эльф видимо, не услышал оговорки.

– Ты, наверное, есть хочешь? У меня есть кусочек хлеба.

Эльфенок сглотнул слюну. Попытался сделать гордый вид, но губы прошептали:

– Хочу.

Уже несколько дней девочка ела жидкую похлебку без хлеба. Берегла кусочек, на последний, самый голодный день. Помогала поспевшая черника. Её она ела прямо с кустов. Другая ягода – брусника, была еще белобокой, но и с неё получался хороший отвар. Раскрыв свою похудевшую сумку, она вытащила заветную тряпицу.

Развернув, вынула кусочек серого подсохшего хлеба. С сожалением посмотрела – делить тут нечего, и побыстрее отдала малышу. Тот с жадностью откусил кусок, проглотил не разжевывая, но вдруг выпрямился и стал аккуратно откусывать маленькие куски, и медленно жевать. «Смотри,

маленький,