Видел Далер, как отхлынули все кровинки со спокойного лица Халзана, белым, как измытые дождями кости, стало оно, лишь глаза чёрными ямами зияли.

И глаза Демиры такими же стали, мёртвыми колодцами в срубах из выхлестанными ливнями белых костей, и кричали безмолвно в нестерпимой муке.

По вздувшимся венам на руках Халзана понял Далер, каких усилий стоило ему сдержать Демиру, бесконечно долго хрипящую сквозь его пальцы. Потом он отнял ладонь от её лица и прошептал:

— Твой он. Твой. Живым возьмём.

Демира выдохнула, будто последний глоток воздуха исторгла из пересохшего горла, и замерла, оцепенела, всматриваясь в спокойного, уверенного в себе человека. Она вся стала взглядом в этот миг, дотла сжигающим, в прах обращающим, сгрызающим дочиста, как зубы голодающего сгрызают сухую хлебную корку.

Халзан развернул её к выходу и повёл, онемевшую, ставшую покорной. Когда из пещеры вышли, стемнело уже, но полная луна светила над горой, тропа ясно виднелась. Прошли сколько-то, и, когда убедился средний брат, что в себя пришла Демира, обернулся к Далеру и спросил:

— Запомнил?

— Запомнил, — ответил бывший оброчник, поняв в тот миг, зачем взяла его с собой атаманша.

— Мой он! — глухо выкрикнула Демира, рванулась из рук Халзана, отступила на шаг, смотрела с угрюмой решимостью.

Лунный свет подчёркивал тонкую лепку её скул, оттенял черноту глаз, углубляя их провалы, и средний брат в который раз уже залюбовался её мрачной, резкой красотой. Из ближников Демиры он один понимал всю горечь её одержимости, губительность, необратимость беспощадной, опустошающей мести. Он один терзался вопросами: как жить им дальше, когда завершится кровавый путь? Что останется позади, что увидит она, обернувшись: зарево пожарищ и груды мёртвых тел? Как выходить ей на чистую дорогу, в каких реках омываться? Булат о том не думал, живя единым днём, деля с подругой безрассудство с горячностью порывистой молодости. И прежний атаман сам кормил её месть с ладони, взрастив в ней воина и сделав своей правою рукой.

Осознавал Халзан весь ужас дня грядущего, но не сдерживал демона неистовства Демиры. Не потому, что бессилен был перед чарами этой жрицы смерти, а потому, что понимал неумолимый закон жизни: рождение к свету идёт через кровавую купель, из тёмной бездны.

— Твой он, сказал же, — подтвердил Халзан. — Ты ж тогда его пёсью жизнь у Хрюши в дамки выиграла. Все видели.

— Я Хрюше обратно его потом отдала, — с усилием выговорила Демира, вновь памятью упав в ту ночь, когда пришла к начальнику, вернув ему право справедливой кары над убийцей сестры и отдав самое меньшее, что может женщина отдать мужчине — своё израненное тело. И самое большее, что отдать возможно — свою истерзанную душу.

Халзан не знал о том договоре, а услышав сейчас, не стал оспаривать. Как брата старшего наследник, он был вправе сначала свою насытить месть. Его к убийце счёт зачался раньше, но уступил Халзан подруге очередность, отдал возмездия отраду. Однако долю свою потребовал сейчас же, решительно и непреклонно:

— Я хочу видеть, как ты его убьёшь!

— Увидишь, — заверила она, — и Булат увидит. Ты проследи только, чтоб ничья стрела его до времени не поразила. Булат чтоб не сорвался, горячий он.

— Другие тоже могут, — встрял Далер, — выстрелить.

— Предупрежу, — ответила Демира и тонко сощурила глаза, оглядела его. — Они не станут стрелять. А ты не сможешь, — заключила безжалостно, — ты же не убийца. И что с того, что он — убийца, что он деревню мою выжег? Ты-то не такой!

— А ты зачем его подначиваешь? — рассердился Халзан. — Зачем на нём срываешься? Чего ты хочешь? Чтобы Далер тебя потешил? Преданность доказал? Вражине твоему чтоб глотку перегрыз?

— Я сама ему перегрызу глотку, — спокойно посулила Демира, — перегрызу и кровью его всё тут залью. Землю омыть надо, — пояснила, — от крови моих сродников омыть.

— Новой кровью? — без издёвки, силясь понять, уточнил Далер.

— Да. — Демира смотрела на него, не моргая, и говорила всё так же спокойно. Отрешённо, с лёгкой улыбкой, будто не на прахе прошлой жизни стояла, а на островке безмятежности, где только неба лазурь да рябь речной воды, и ничто не тревожит всеохватную, бескрайнюю тишь. — Да, — повторила она, вслушиваясь в слова, — новой кровью. Клин клином. Кровь за кровь.

— Это землю очистит? — тихо спросил Далер.

— Да. — Воительница подняла голову, посмотрела на небо.

— А тебя... очистит? — осмелился спросить Далер.

— И меня, да... — далёким голосом отозвалась она и добавила: — Луна на рыбью печень похожа. Жирная. Жёлто-розовая.

— Совсем спятила, — вздохнул Халзан. — Пошли. Чего стоять, на луну пялиться?

— Завтра рыбы надо наловиться в затоне, — повторила Демира прежде сказанное. — У них печень большая, жирная, вкусная, — и зашагала вперёд.

Халзан поспешил следом, а когда Далер поравнялся с ним, повторил негромко:

— Совсем спятила, как есть.

— А тебя что, это гложет? — невесело усмехнулся Далер. — Ты ведь за безумие её и любишь. И брат твой тоже.

— А ты? — в упор спросил его Халзан. — Не за то ли самое? Нужна бы она тебе была, поведись на красные сапожки и платы расписные, что ты сулил ей? Да и не стал бы распыляться, будь она обычной бабой! — заключил убеждённо. — И дело тут не в красоте, Далер! — добавил, объясняя. — Куда есть краше! В ней красота от силы духа! И что, скажи, что раньше не была она такой, как не от мира?

— Всегда она такой была, — просто сознался бывший оброчник. — И меня тогда безумьем зацепила, речами странными, своею чудной верой и тем ещё, что женщина не под мужчиною ходить обязана, а ровня, равная ему.

— Да, в этой ереси она изрядно преуспела, сам видишь, — рассмеялся Халзан, — мы все под нею ходим, она главенствует.

— А если б не она, вы с братом бы отряд не удержали? — усомнился Далер.

— Не-а, не удержали бы, — уверенно отозвался Халзан. — Её безумие отряд ведёт, ярь неугасимая и несомненность веры в правду. А завтра будет страшный день, — напомнил хмуро, — день, что назначила Демира днём возмездия.

Она быстро шла вниз, почти бежала, легко неся