— Нет! — прохрипел Зик. — Пожалуйста. У меня нет другого ответа, Эдем действительно там. О господи…»

В его голосе слышались ненависть к себе и абсолютное отчаяние.

«Я всех предал. Убей уже меня. Дай мне умереть».

Я почувствовала, как улыбнулся Саррен.

«Да, человечек. Скоро ты уже ничего не будешь ощущать. Сладкое забвение. Но прежде чем я погружу тебя в вечный мрак, не хочешь попрощаться? Думаю, твои друзья скоро придут. Пташечке особенно захочется услышать твой голос в последний раз. Хочешь что-то сообщить ей перед тем, как я пожелаю тебе спокойной ночи?»

«Элли», — выдохнул Зик. Я чувствовала, как ему страшно. Я хотела дотянуться до него, схватить за руку и никогда не отпускать, но Зика здесь, конечно же, не было. Я слышала лишь эхо его прощальных слов. «Прости, — со слезами в голосе прошептал он. — Прости меня. Я не выдержал. Я не смог… — Он с хрипом втянул в себя воздух и заговорил с мрачной решимостью: — Ты должна остановить его. Не дай ему добраться до Эдема. Он собирается… А-а-а-а-а!» — Зик снова сорвался на крик — Саррен прервал его, вонзив в его тело что-то острое. От неожиданности я сжалась, стиснув крестик мертвой хваткой.

«Ну-ну, — мягко сказал Саррен, когда крик смолк. — Не будем портить сюрприз. Ты хочешь еще что-нибудь добавить, прежде чем я убью тебя, юный принц?

— Эллисон, — слабеющим голосом проговорил Зик. — Я не жалею… ни о чем… что между нами было. Я бы хотел только… чтобы у нас было больше времени… чтобы ты смогла увидеть Эдем вместе со мной. Я должен был сказать тебе раньше… — Он помолчал, набрал в грудь воздуха и тихо, спокойно произнес: — Элли, я… я люблю тебя».

Нет, Зик. Я спрятала лицо в ладонях, почувствовала, как прижимается к щеке крестик, и разрыдалась. Я оплакивала себя, Зика, этот тупой поганый мир, в котором мы родились. Я оплакивала потерянный шанс, несказанные слова и надежду, которая так ярко сияла и так быстро погасла.

«Позаботься обо всех в Эдеме, — шептал Зик, а я меж тем дрожала, стараясь унять поток слез. — Скажи им… Я сожалею, что не смог вернуться. Но… скоро я буду со своим отцом. Скажи Калебу и Бетани, чтобы не плакали. Мы… однажды увидимся. И тогда… это будет уже навечно.

— Великолепно, — заявил Саррен. — Поистине трогательно. Отличный реквием. Однако пора прощаться, юный принц. Ты готов?»

Теперь голос Зика был спокойным. Из него пропал страх.

«Я готов.

— Тогда позволь мне освободить тебя от бренной оболочки и нежно препроводить в вечный мрак».

Я не уловила тот момент, когда Саррен оборвал жизнь Зика. Я лишь вслушивалась в его дыхание — неровное, затем судорожное, словно ему не хватало воздуха. А потом раздался долгий, мучительно долгий выдох — последний глоток жизни покинул бедные легкие Иезекииля, и наступила окончательная, непоправимая тишина.

«Спи, милый принц», — прошелестел шепот Саррена.

Запись закончилась.

Эпилог

Я стояла на обочине пустынной дороги, обратив взгляд на Внешнюю стену Нью-Ковингтона, и снег осыпал мою одежду и волосы. Отсюда далекие вампирские башни еле виднелись сквозь тьму и вьюгу. Они слабо поблескивали — маленькие, жалкие в сравнении с бескрайними просторами вокруг. Дорога, петляя, уходила в старые пригороды, где в ожидании неосторожной жертвы рыскали бешеные. Она пропадала за углом, едва заметная под снегом. Неважно. Я знала, куда мы отправимся.

Ветер усилился — он трепал полы моего плаща, швырял в лицо крохотные льдинки. Я их не чувствовала. Мое тело онемело снаружи и изнутри. Как будто кто-то проник в меня и потушил тот крохотный огонек надежды, которым я отчаянно пыталась согреться. Мы вышли из больницы и двигались по пустым туннелям, пока не выбрались на поверхность и не миновали зону поражения, наконец покинув Нью-Ковингтон, и с того вечера я больше не плакала. Слезы, чувства, воспоминания, надежды — все поглотила тьма.

Раздался шорох шагов, и рядом со мной безмолвной неподвижной тенью встал Кэнин. После больницы мы так и не говорили. Когда запись закончилась, я, стискивая в руке крестик Зика, упала на колени, я кричала и колотила кулаками по полу, пока не почувствовала, как ломаются пальцы. Двое вампиров молча вышли из комнаты, предоставив меня самой себе. Тут мной овладело безумие, я выхватила из ножен катану и разнесла помещение — бешено вопя, я била, рвала, крушила все вокруг. Когда приступ миновал, я застыла посреди обломков. Меня трясло от ярости, мне необходимо было кого-то убить. И тогда пробудился мой внутренний монстр, поглотил мою боль, превратил ее в жажду мести. «Такова наша природа, — шептал он, облегчая грозившее сокрушить меня отчаяние. — Мы не люди, нам не нужны людские чувства, мы не привязываемся к людям. Ты знала это с самого начала».

Знала. Периферийка Элли знала это еще до того, как ее обратили. Она пыталась предупредить меня, убеждала держать дистанцию, не раскрывать никому душу.

Урок усвоен. Я чудовище. Больше я этого не забуду.

— В общем, ты был прав, — сказала я Кэнину. Мы стояли бок о бок и смотрели на Нью-Ковингтон, город, где я родилась, и умерла, и рассталась с последней частицей человечности. Я сама не узнавала свой холодный, равнодушный голос. — Мы чудовища. Люди не более чем еда. Глупо было это отрицать так долго.

Несколько мгновений Кэнин молчал. А потом очень тихо спросил:

— Ты считаешь, что таким способом почтишь его память?

— Что ты от меня хочешь? — Прищурившись, я повернулась к своему господину. — Это ты велел мне ни с кем не сближаться, ни к кому не привязываться.

— Верно, — согласился Кэнин, не смотря мне в глаза. — Но еще я говорил, что ты сама должна решить, каким чудовищем хочешь быть. И то, что я видел в подвале, в лагере беженцев, у Саррена… это заставило меня почувствовать нечто такое, чего я не чувствовал очень давно. Надежду.

Я изумленно посмотрела на него. Взгляд Кэнина был по-прежнему устремлен на темный Нью-Ковингтон.

— Те из нас, кто живет на свете так долго, часто падают духом, — пробормотал он. — Трудно удержать то, что когда-то делало тебя человеком. Легче просто сдаться, превратиться в того демона, которого все в тебе видят. Я думал, меня уже ничем не удивить. Но ты удивляешь меня снова и снова.

Помолчав, он заговорил тихо, почти неохотно:

— Я не могу диктовать тебе, как жить. Но… будет жаль, если ты станешь просто еще одним чудовищем. Если откажешься от всего, за что до сих пор