плечом так, будто управитель мог либо солгать, либо упасть, сглотнул:

— Я… я не знаю, миледи. Северное крыло после смерти старой госпожи считалось…

— Запечатанным, — сухо закончила Алина. — Да. И, разумеется, хлеб туда носили ангелы.

Лайм, сунувшийся за спины охраны, мрачно буркнул:

— Мальчишка Пирс два раза бегал сюда с миской, миледи. Я думал, для кошек. Тут раньше дикие шастали.

Вот и всё.

Всегда есть мальчишка с миской.

— Пирса сюда, — приказал Рейнар.

— После двери, — перебила Алина. — Сначала та, кто внутри.

Она провела пальцем вдоль нижнего края. Под ногтем осталась сероватая пыль и тонкий след чего-то горького. Не кухонного. Не плесени. Трава. Снотворная или слабящая линия. Опять.

Марта уже вытаскивала из кармана маленький мешочек.

— Отойди, — сказала она. — Попробую сбить без шума.

— А если не выйдет? — спросил Тарр.

— Тогда будет весело.

Рейнар посмотрел на неё так, что даже Марта на секунду перестала бурчать.

— Без веселья.

— Ну, тогда скучно, — отозвалась она и посыпала знак тонкой белой пылью.

Запахло палёной полынью, железом и чем-то сладким, как от перегретого сиропа. На мгновение чёрный круг на двери будто вздохнул — нет, конечно, не вздохнул, но воздух вокруг него дрогнул, как над камнем в жару.

За дверью резко, болезненно закашлялись.

Женщина.

Живая.

— Быстро, — сказала Алина.

Тарр уже сунул плечо в створку. Дерево поддалось не сразу. Потом хрустнуло, и дверь распахнулась внутрь на полтора локтя.

Запах ударил в лицо мгновенно.

Застойная моча, холод, старые тряпки, кровь, лекарственная сладость и человек, которого держали в маленьком пространстве слишком долго.

Алина вошла первой.

Комната была крошечной. Бывшая кладовая или монашеская келья — низкий потолок, узкая койка, ведро в углу, столик, на котором стояла миска с жидкой кашей и кружка воды, ледяной даже на вид. И женщина.

Худая до страшного. Волосы тёмные, давно не расчёсанные, свалялись по плечам. На лице — синяки не свежие, но многослойные. На правом запястье — след от долгого ремня или верёвки. Губы сухие, лопнувшие. Глаза — огромные, полубезумные от страха, с тем особым блеском, который появляется у людей после долгой изоляции, смеси и ожидания боли.

Она дёрнулась, когда в комнату ворвался свет.

Закрыла лицо локтем.

— Не надо, — выдохнула хрипло. — Не надо… я молчала…

Алина опустилась рядом на колени раньше, чем Марта успела буркнуть что-нибудь про сквозняк и дурные полы.

— Тихо, — сказала она. — Я не за молчанием. Я за тем, чтобы вы дышали.

Женщина не сразу поняла слова. Взгляд метался между лицами, светом, Рейнаром в дверях.

Потом, увидев его, она сжалась ещё сильнее.

Плохо.

Очень.

Не потому, что боялась его как мужчину.

Потому, что, видимо, имя Вэрн для неё уже давно было частью клетки.

— Как вас зовут? — спросила Алина.

Губы у женщины дрогнули.

— Нора.

Не Илара.

Ладно.

Но живая нитка всё равно.

Алина коснулась её лба. Горячка слабая, но есть. Кожа сухая. Пульс на шее быстрый, неровный. Недоедание, обезвоживание, седативные смеси, возможно, побои. И ещё — запущенный кашель в груди. Если держали в холоде, неудивительно.

— Когда вы ели? — спросила она.

Нора моргнула.

Вопрос, похоже, удивил больше, чем сам факт спасения.

— Не знаю…

— Пили?

Женщина качнула головой в сторону кружки:

— Когда дают…

— Что дают кроме воды?

Марта уже нюхала миску на столике.

— И сюда ту же дрянь носили, — сказала она мрачно. — Слабую. Чтоб не орала, не бежала и руки дрожали.

Нора вздрогнула от её голоса.

— Я не кричала, — прошептала она сразу. — Я правда не кричала…

Алина повернула голову к Рейнару:

— Тёплый бульон. Одеяла. И никого лишнего.

Он уже отдавал приказ Тарру без повторов.

Хорошо.

Очень.

— Нора, — снова тихо сказала Алина, — вы давно здесь?

Женщина долго молчала. Потом губы её задрожали сильнее.

— С осени… нет… раньше… как снег ещё не лёг… я не знаю…

Осень.

Значит, очень давно.

Проклятье.

— Кто вас тут держал?

Нора судорожно сглотнула. Посмотрела не на неё — на дверь. На тёмный коридор за спинами мужчин.

Страх не уходил даже сейчас.

— Женщина… — выдохнула она. — Не хозяйка. Но все слушались. А потом уже её люди.

Слишком знакомо.

— В вуали? — спросила Алина.

Женщина зажмурилась. Из-под век тут же выдавились слёзы.

— Иногда… да…

— Илара Арден была здесь?

Вот это сработало.

Нора открыла глаза резко. Уставилась на Алину так, будто только сейчас поняла, что с ней говорят не о ней самой.

— Леди Илара… — шёпотом произнесла она. — Была. Недолго. Потом её увезли.

Сердце Алины ударило сильнее.

— Куда?

— Не знаю… клянусь… слышала только… “ниже по реке”… “пока милорд не начал искать”… — Нора задохнулась кашлем. — Я ничего не видела, мне завязывали глаза…

Рейнар шагнул в комнату так резко, что Тарр повернул голову сразу, готовый, кажется, хватать неведомого врага за горло прямо из воздуха.

— Кто сказал про меня? — спросил он.

Плохой вопрос.

Слишком мужской. Слишком прямой.

Нора зажалась обратно в угол, будто от одного его голоса стены снова стали тюрьмой.

Алина вскинула руку, не оборачиваясь:

— Назад.

В комнате стало тихо.

Очень.

Она сама поняла только через секунду, что только что остановила генерала этим тоном.

Опасная привычка.

Но Рейнар, к её удивлению, действительно остановился.

Всего в одном шаге.

Не ушёл.

Но дал ей говорить первой.

Вот это — ещё опаснее.

Алина снова повернулась к Норе.

— Меня слушайте. Только меня. Кто приносил вам еду?

— Пирс… иногда Аста… из швейных… иногда тот, седой, с ключами…

Шевьен побледнел за дверью так сильно, что даже Лайм перестал скрывать к нему презрение.

— А кто бил? — тихо спросила Алина.

Нора замолчала.

Надолго.

Потом выдохнула так тихо, что слышно было лишь потому, что в комнате все перестали дышать:

— Та, что носила кольцо с чёрным камнем.

Вот и ещё один круг.

Слишком плотный.

Слишком один и тот же.

Бульон принесли быстро. Одеяла — тоже. Марта сама проверила первую кружку и только потом дала Норе. Женщина пила так жадно и при этом испуганно, будто вода могла в любую секунду опять стать приказом.

Когда её вынесли из северного крыла в малую комнату рядом с большой залой, жизнь Бранного будто резко перестроилась вокруг нового центра.

Уже не только голод и больные дети.

Тюрьма в доме.

Живая свидетельница.

Илара, которую держали здесь и увезли дальше по реке.

Алина стояла в бывшей малой гостиной, которую за полчаса превратили в смотровую: стол, лавка, котёл с горячей водой, две лампы, Мартины мешочки, Дарин мат с кухни, Мира с вытаращенными глазами и совершенно собранными руками.

— Полотно, — сказала Алина.

Мира подала.

— Ножницы.

Подала.

— Соль в