в прорехи которой могут проскакивать по пять-шесть всадников, при этом не шибко прижимаясь друг к другу. Промежутки между повозками стали заполняться наёмниками, мой десяток тоже встал в один из них — самый последний, ближе всех к легионерам. Если кирасиры по нам ударят в полную силу, то мы, конечно, остановить их не сможем, но хотя бы задержим врага подольше.

Между тем становилось очевидно, что кирасиры не полезут по фронту в лоб под стреломёты, которые, помимо прочего, своими корпусами частично перегораживают проход. Удар в наш правый, не защищённый фланг — вот что напрашивалось само-собой. Орал лейтенант-командир баллистариев, и его подчинённые поспешно разворачивали онагры на четверть круга направо.

Быстро развернуть требушеты, увы, невозможно…

Кирасиры разглядели зазор между стреломётами и четвёртой тысячей и направили коней прямо на него, невольно сужая фронт своей атаки, но создавая страшный кулак, удар которого станет для сброда наёмников ужасен. Они всё ближе, ближе…

Зазвучали команды, и на конников полетели первые подарки.

Взрывы зазвучали неожиданно: я предполагал, что сначала горшки должны упасть наземь, и только тогда сработает зажигание от разбитых колбочек. Но они начали взрываться прямо в полёте, при этом порождая такие ослепительно-белые вспышки, что даже мы, стоящие относительно далеко, прищурились, а хлопки разрывов оказались столь оглушающими, что нас шибануло ужасом, как красных девиц, которым хулиганы внезапно подсунули под нос дохлых крыс, держа их за хвосты.

А кирасирам стало гораздо хуже…

Дело в том, что боевых коней натаскивают на то, чтобы не бояться вообще ничего. Их специально оглушают барабанным боем, резкими, внезапными ударами по железу, а сейчас, говорят, приучают даже к взрывам пороха. Животных каждый день мучают подобными тренировками, пока, наконец, они не становятся смирными, и только ушами дёргают на всяческие шумы. Но никто и никогда не научит никакую живую тварь не бояться огня, да и хлопки химики обеспечили очень резкие, незнакомые. Если даже мы жмурились от магниевых вспышек, то представьте себе, как на них реагировали кони и люди, у которых они происходили прямо над головой!

Результат оказался впечатляющим: перепуганные лошади рванули в разные стороны, столкнулись на большой скорости, стали падать, взбрыкивая ногами. Об упавших начали спотыкаться следующие, быстро создавая завал из тел ржущих лошадей и орущих кавалеристов. Отмороженные химики добавили праздничный салют — ну, я никак не могу назвать иначе обычный фейерверк, при котором из каждого горшка вырывается рой дымных следов, в котором каждый шлейф дыма завершает путь резким хлопком и ярко-красной вспышкой, похожей на вспыхнувшую звезду.

Куча-мала затормозила бешеный прилив кавалерии, создав затор, в котором скопилось множество людей и животных, упавших или толкающихся. Баллистарии в эту кучу начали забрасывать горшки с железяками и обычные камни, убивающие в такой толпе не хуже шрапнели, поскольку каменюке, недоступной для обхвата одной рукой человека, всё равно, какова толщина брони у бойца: её только стена остановит, а бревенчатая при этом ещё и треснет. Впрочем, баллистарии старались подобные глыбы не заряжать, а закладывали по 2–3 камня размером поменьше, — они убивали никак не хуже.

Всё-таки кирасиры — это воинская элита, и незначительной части удалось-таки прорваться вперёд, — кому-то по трупам, а кто-то догадался вовремя заложить объезд смертельной свалки по дуге. По счастью, четвёртая тысяча успела организовать линию арбалетчиков: ей, охранявшей тыл, подобное подразделение полагалось по статусу. Они встретили наступающих дружным залпом, тут же уступив место второй группе, давшей второй залп почти без задержки. Арбалетные болты поражают врагов не хуже пилумов, и для них воинская броня тоже не особая помеха. Возникла очередная свалка, состоящая из раненых и убитых людей и лошадей, тормозящая наступление.

Тяжёлая кавалерия растеряла мощь своего разбега и почти весь задор. Но на исходе своих сил всё-таки добралась до наёмников, вступив с ними в схватку и начиная теснить. Мой десяток в это время как раз закончил помогать перестраивать фургоны и начал выстраиваться между ними, а очень скоро промежутки между передвинутыми повозками начали заполняться бойцами, отступающими под напором кирасир.

Я стоял вплотную к последней повозке, едва не касаясь щекой её грязного полога, как вдруг он приоткрылся — мне по щеке мазнуло пахучим сквозняком, возникшим из-за откинутой ткани. Я дёрнулся, глянул — на меня в упор уставились глаза, на расстоянии локтя, — не более.

— Философ, мать твою!.. Я ж тебя убить мог!!! Ты откуда здесь взялся?

— Стреляют… — он уставился задумчивым взглядом на траектории взлетающих боеприпасов. — Всё, что можно, сделано… остаётся только ждать. Я пока в астрале сижу, давай ко мне.

— В каком, мать ети, астрале?! Ты в повозке своей сидишь!!!

— В нашем измерении — в повозке. А в разрезе нашей Вселенной — в астрале.

— Кстати, а что в соседнем фургоне? — я ухватил химика за воротник и перевёл его взгляд в нужном направлении.

— А, здесь… тут нет ничего. Немного пороха — и всё.

— ПОРОХА?!!

Я опрометью бросился к соседнему фургону, полоснул закрывающий его полог из высохших бараньих шкур выхваченным ножом, заглянул внутрь…

Несколько мешков. Я тут же разрезал ближайший ко мне — посыпалась знакомая серая пыль. Оставалось вернуться обратно к Философу:

— У тебя, знаю, есть горшок земляного масла. Давай сюда!

К чести этого обдолбанного укурка надо признать, что даже будучи в других измерениях, он все команды понимал чётко, как собака, а его руки двигались словно сами по себе. Я выхватил протянутый мне объёмный двухведерный горшок, бегом вернулся обратно и принялся делать струйкой земляного масла узкую дорожку от кучки сыпавшегося на землю пороха к ближайшему онагру, который, как я надеялся, спасёт меня от ударной волны.

— Шмель! Хватай лейтенанта и уводи людей к четвёртой тысяче!

Он, видевший мои торопливые манипуляции, согласно кивнул и опрометью бросился выполнять приказ, прекрасно понимая, что сейчас будет что-то ужасное. Расчет онагра продолжал работать — возможно, измученные баллистарии, облитые вонючим потом, уже ничего не соображали.

Итак, кирасиры дожимают последние ряды наёмников, втискиваясь между фургонами; я без труда различаю их яростные лица, возвышающиеся над остатками нашей толпы. Мои бойцы улепётывали во все лопатки, волоча под руки Философа.

Я отбросил щит и меч и, склонившись, чиркнул кресалом. Огонёк побежал к фургону, а я, наоборот, подальше от него, — под защиту станины метательной машины. Онагр располагался вовсе не так близко, как мог бы подумать читатель: я, вкладывая в бег все ресурсы своих сил, добежал к нему вовсе не за два удара сердца. У меня потемнело в глазах от напряжения, воздуха не хватало, а сердце, казалось, сейчас разорвёт грудь — вот так