и рядом с носилками шел, придерживая край шинели, немолодой фельдшер с нашивками Красного Креста. Он увидел меня и подошел.

— Господин доктор. Дозвольте доложить. У нас потеря. — Он кашлянул в кулак. — Сестричка наша. Молоденькая. Из отряда. Несколько суток не спала, все перевязывала, а вчера свалилась в горячке. Рука распухла. Как-то очень быстро… Заразу подхватила на перевязках, там у нас с этим просто: наколола руку, и готово. Думали, в дороге отойдет, больно уж плоха. Но дышит пока. Без памяти лежит. Хотя, по всему видать, не жилица: с таким не живут, дело знакомое.

Он говорил еще что-то, а я уже шел к носилкам. Да, обычное дело. Сестры милосердия заражались на перевязках чаще, чем принято писать в отчетах, и умирали от того же, от чего умирали их больные. Рутина войны. Я откинул край одеяла, которым была укрыта голова, чтобы посмотреть лицо и дыхание.

Посмотрел.

На носилках, запрокинув голову, с серым лицом и спекшимися губами, лежала Анна Батурина.

* * *

Глава 4

Секунду или две я стоял и смотрел. Мороз, фонари, гул перрона, люди вокруг — все куда-то исчезло.

Анна. Здесь. На носилках, на войне, с серым лицом и без сознания. Я видел ее осенью в Петербурге, и с тех пор знал о ней одно: Италия, вилла, солнце, отцовский надзор. Выходит, не знал ничего.

Я вспомнил, как в ту последнюю ночь она у меня дома разглядывала банки с плесенью и говорила, что не хочет жить в отцовской золотой клетке и что ей по-настоящему интересна медицина. Я не обратил на это внимания. Оказалось, зря.

В какую же даль ты сбежала, Аня. Никто бы тебя добром не отпустил. Значит, действительно сбежала. Бросила все. Захотела жить настоящей жизнью. И вот что случилось.

А теперь в сторону все чувства и воспоминания.

— В барак, — сказал я санитарам. — На второй стол. Быстро.

Фельдшер засеменил рядом.

— Когда это случилось? — спросил я на ходу. — Точно говорите.

— Дня четыре тому, наверное. На перевязке руку наколола, иглой или чем еще, кто теперь разберет. Она и внимания не обратила, у нас это дело обычное. Работала. На другой день жаловаться стала, что рука болит, а бросить не бросила — куда там, раненых полный вагон. Потом пухнуть начало. А вчера свалилась: жар, заговаривается, людей не узнает. Ночью еще стонала, а с утра уже не добудились. Ни голосом, ни нашатырем.

— Кто она?

— Батурина Анна. Из вольных сестер. Благородная, сразу видно. Работница, каких поискать, врать не стану. Жаль ее. Такая молодая, еще бы жить, но теперь все.

В сортировочном бараке пахло кровью и карболкой. Левицкий как раз закончил с очередным столом и обернулся на нас. Я откинул одеяло.

Смотреть я себя заставил так, как смотрел бы любую другую: по порядку, ничего не пропуская. На оклик она не отозвалась. На щипок за здоровое предплечье сморщилась и слабо потянула руку к себе. Не кома. Глубокий сопор, но не кома. Лицо серое, губы сухие, в трещинах. Дыхание частое, поверхностное. Пульс я считал на здоровой руке: сто тридцать с лишним, слабого наполнения, нитка, а не пульс. Кисти и стопы прохладные. Термометр под здоровую мышку — и, пока он стоял, я занялся рукой.

Правая кисть и нижняя половина предплечья раздуты, кожа натянута, лоснится, горячая. На тыле кисти, у основания указательного пальца, колотый след меньше чечевичного зерна, вокруг нее багровое уплотнение. Выше, по внутренней стороне предплечья, к локтю тянулись красные полосы. Под кожей предплечья, ближе к сгибу, пальцы находили глубокую напряженную припухлость, и в одном месте под ней подавалось — там стоял гной. Термометр показал почти сорок.

Картина складывалась ясная. Гнойник на кисти, затек на предплечье, зараза пошла по лимфатическим путям и уже гуляла в крови. Отсюда жар, частый пустой пульс, отсюда и то, что она не приходит в себя: при таком заражении мозг отказывает одним из первых. Еще день такой езды — и все, никакая хирургия не понадобилась бы. Но пока это был не конец. Пульс держался, дыхание держалось, на боль она отвечала. Окно еще оставалось. Узкое, но все же.

— Эту — к нам в госпиталь, немедленно, — сказал я. — Готовьте сани.

— Позвольте. — Рядом откуда-то возник офицер эвакуационной комиссии, немолодой, со списками под мышкой. — Сестра из отряда Красного Креста? Персонал поездов у нас распределяется отдельно. Женщин к вам в госпиталь не положено. Порядок такой.

— Порядок тут не подойдет. Это хирургическая больная с заражением крови. Ей нужен стол в ближайший час.

— Ее осмотрит врач…

— Сортировка на этой станции поручена мне. Я направляю ее в сводный госпиталь и беру ответственность на себя. Письменно, если угодно.

— Не могу. Персонал общины идет отдельным учетом. Будет запрос, будет разбирательство…

Я посмотрел на носилки, потом на него.

— Отойдемте на два слова.

Мы зашли за угол барака, где кончался свет фонарей и стояли штабелем порожние носилки. Там я вынул из кармана кольт и упер ствол ему под ребра.

— Теперь слушайте. Если вы еще раз встанете между этой больной и операционным столом, я вас застрелю. Здесь, сейчас, и пусть потом разбираются сколько угодно.

Он окаменел. В темноте я слышал его дыхание.

— Вы сумасшедший, — выговорил он наконец.

— Да. Именно так.

Он посмотрел мне в лицо, махнул рукой и отступил на шаг.

— Забирайте. Под вашу ответственность. Так и запишу.

— Так и запишите.

Кольт вернулся в карман. Мы вышли на свет, как будто поговорили о погоде.

Сани подали к самому бараку. Левицкий помог мне перенести носилки, укрыть ее двумя тулупами, подоткнуть края. Свою работу за меня на перроне теперь доделывал Савельев — разгрузка шла к концу, оставались легкораненые, ходячие.

— Вадим Александрович, — сказал Левицкий вполголоса, со всей дипломатической интонацией, на которую был способен, — кто эта девушка?

— Моя жена.

Он вытаращил глаза.

— А вы женаты⁈

— Нет.

Левицкий изумленно посмотрел на меня, на носилки, потом снова на меня и больше не спросил ничего.

Сазонова я нашел в конторе. Выслушал меня, снял очки, потер переносицу.

— Вадим Александрович. У меня тысяча семнадцать человек и ни одной свободной женской палаты. Ни одной. Куда я, по-вашему, положу барышню из общины?

— В общую нельзя, это понятно. Нужна любая отдельная комната. Дежурная, сестринская, кладовая с печкой. Она моя больная, уход я обеспечу.

Он смотрел на меня поверх очков дольше обычного. Что он при этом думал, я мог только догадываться.

— При вашем бараке