Тишина в операционной стояла такая, что было слышно, как в термостате щёлкает реле и как дышит у стены Любовь Степановна. На краю стола, у пустой банки, блестела капля сиропа на блюдечке. На подиуме, в круге бестеневого света, лежало крошечное тельце, ради которого семь человек и одна сова не дышали уже девятую минуту.

— Ядро держится, — тихо сказал Денисов, глядя на монитор. — Теперь всё зависит от неё.

Пчела не двигалась.

Глава 3

На одиннадцатой минуте согревания передняя правая лапка дрогнула, еле заметно, на пределе того, что ловит глаз через оптику. Я не позволил себе выдохнуть и продолжал смотреть. Одиночное подёргивание бывает и у мёртвых, рефлекторная разрядка, я видел такое достаточно, чтобы не праздновать раньше времени.

— Есть всплеск, — сказал Денисов от экрана, голос его впервые за ночь дал трещину. — Маленький, но настоящий. Ещё один. Пошла динамика.

Лапка дрогнула снова. Потом шевельнулась вторая, третья пара, движения из хаотических стали согласованными, и пчела медленно подобрала под себя все шесть лап. Постояла. Развела надкрылья, выпростала крылья, сложила обратно.

И встала.

Посреди подиума, в круге бестеневого света, стояло крошечное живое существо, вся операционная смотрела на него, не дыша.

— Кривая ползёт вверх, — Денисов вёл вслух, не отрываясь. — Минус двадцать от старта. Минус десять. Выравнивается… Стоп. Смотрите.

Мы сгрудились у монитора. Линия Ядра, которую я запомнил по вчерашней диагностике, придавленная, с провалами шла у самой оси. Сейчас по экрану бежала другая линия. Выше и ровнее стартовой. Без единого провала.

— Ядро окрепло. Железка глушила его минимум на треть, — Денисов откинулся на стуле и потёр глаза. — Мы думали, что вынимаем имплант из пчелы. А мы, получается, выпустили Ядро из-под пресса.

За дверью, в коридоре, давно и терпеливо ждал ещё один специалист, чьи показания мне были нужны не меньше анализатора. Я кивнул Сане, тот приоткрыл дверь пошире, и в проёме встал Пуховик.

Барс не пошел к операционной, дисциплину он понимал лучше некоторых людей. Он сел на пороге, поднял морду и прислушался. Сутки этот зверь жаловался мне, что пчела сверлит ему спину пустотой, что на её месте в эмпатическом мире дырка. Сейчас его усы двинулись, зрачки расширились, и в мою сторону пришла волна, окрашенная удивлением.

«…слышу… вожак, я её слышу… маленькая совсем… тепло ей… сладким пахнет, хочет сладкое… страха нет. Пусто было, а теперь есть».

Я перевёл дух. Вот теперь было можно.

— Что она? — спросил я вслух, для команды. — Что внутри?

«…простое всё… тепло, сладко, спокойно… как у всех пчёл, только… — Пуховик озадаченно повёл ухом, подбирая, — …только большая она внутри. Больше пчелы. Думает крупно. Так не бывает у пчёл. Аномально умная.».

Общий выдох по операционной прошёл волной, и первой на этой волне двинулась Любовь Степановна. Блюдце с каплей сиропа переехало со столика на подиум, к самым пчелиным ногам, с ловкостью официанта, вносящего горячее.

— Кушай, — шёпотом распорядилась Любовь Степановна. — Заслужила.

Пчела повела усиками. Сделала шаг, другой, добралась до сиропной капли, развернула хоботок и стала пить, как пьют существа, у которых с этой минуты снова есть желания.

Ещё вчера этот сироп остался бы нетронутым, ей было нечем хотеть.

Смолина дописала протокол пробуждения, проставила время и закрыла планшет.

— Пациент стабилен, — сказал я и почувствовал, как из меня разом выходит вся эта ночь. — Пост-мониторинг по графику, первые два часа мои. Остальным спать. Завтра разбор полётов.

— Теперь моя очередь оперировать… эту железку, — Петрович забрал с дальнего столика лоток под стерильной чашкой и бережно его держал, как переносят чужой юбилейный торт. — Утром вскрою. Посмотрим, из чего сделан почерк.

* * *

Утро пятницы клиника встретила в штатном режиме, но оно трещало по швам от наплыва.

Послефестивальная волна дошла до записи. Журнал Денисова был забит на неделю вперёд, в приёмной с открытия стояла очередь, и Ксюша разруливала этот поток. Половина новых клиентов начинала разговор со слов «мы у вас на празднике были», вторая половина, со слов «нам соседи рассказали».

Работали все. Утро мне открыл волнистый попугай, наевшийся на нашем же фестивале серпантина, хозяйка, дама трагического склада, готовилась к худшему. Серпантин вышел естественным путём ещё в очереди, попугай был бодр и требовал семечек, приём свёлся к лекции о праздничном рационе.

Дальше пошло по накатанной. Я оперировал по графику, Смолина вела приём, Денисов между пациентами нырял в свои реестры, клиника гудела тем рабочим гулом, ради которого всё и затевалось.

В обеденный перерыв я утвердил статус нового постояльца.

— Пчела остаётся на реабилитации, — объявил я. — Полноправный пациент, завести карту, наблюдение по графику. И уберите уже эту банку. Пациент не арестант.

Банку убрали. Саня съездил и привёз нормальный садок-инсектарий, просторный, с вентиляцией, поилкой, пчелу торжественно переселили в него всем коллективом. Новосёлка облетела свои владения по периметру, изучила поилку, кормушку.

А потом подлетела к стеклянной стенке и села на неё изнутри. Стороной к людям, головой к залу.

Привычка. Трое суток в банке, где единственным занятием было наблюдать за нами через стекло, оставили след. Ксюша заметила это первой и расстроилась чуть не до слёз, но я её успокоил, привычки заживают. Дайте срок.

Продовольственный вопрос Любовь Степановна взяла на себя ещё до обеда.

— Сахарный сироп, это ж баловство, а не питание, — втолковывала она Ксюше с серьёзностью. — Дитю пыльца нужна, белок. Я у Панкратыча спрошу, у него ж пасека, у него всё есть. Перга называется. Шо ты смеёшься? Я вчера полночи читала про пчёл.

Возразить на пергу было нечем, и я молча внёс Любовь Степановну в карту пациента, в графу «ответственный за кормление».

Вечером, перед закрытием, я зашёл в стационар с обходом. Все было тихо. Кролик с растянутой лапой отбыл домой ещё утром, пчелиный садок переехал на стеллаж к окну, и в дальнем боксе, на пледе, сидела Нюша. Копытца её заживали образцово, бинты сегодня сменили на лёгкие, ходила она уже без страдальческого припадания на все четыре ноги сразу.

Соседство у них, к слову, сложилось само. Днём, во время прогулки по стационару, Нюша обнаружила садок, долго изучала его с безопасной дистанции, потом подошла и что-то тихо сказала в стекло. Пчела слетела со своего места и села изнутри напротив её пятачка. О чём они там общались и