* * *

— рано, солнышко, ты садилося,

— рано, красное, закатилося…

Голос шёл с дороги, снизу, от воды Он был высокий, но надтреснутый, какой-то старушечий, и вёл его не один человек, а трое или четверо, вразнобой и в лад разом, как поют слепые.

Они шли навстречу: двое поводырей-мальчишек и четверо стариков, у каждого палка и котомка, и первый держался за плечо второго. Калики перехожие, богомольцы. Их обгонял народ, к Ильину дню по всем дорогам шёл народ к престольным праздникам, к чудотворным иконам, кто пеший, кто на телеге, и они плелись в обочине, в пыли, и пели.

Я услышал и натянул повод раньше, чем понял, что делаю. Меринок стал, а я поднял руку и Фёдор с моими людьми сзади остановились.

Я знал этот стих наизусть, весь, до конца, с вариантами. Разлучение души с телом. Тело лежит и укоряет, душа отвечает и уходит, и её никто не провожает, кроме одной сироты. Я записывал его в пятьдесят третьем году, в августе, в деревне Селино, от Матрёны Игнатьевны Косых, семидесяти восьми лет, карандашом, в клеёнчатую тетрадь.

Матрёна пела в избе, вечером, и подпевала её сестра, и я записал сорок две строки, и ещё пометил на полях: «мелодия не фиксируется, надо приезжать с фольклористом».

Селино стоит на Оке. Отсюда вёрст восемьдесят вниз, час на автобусе от райцентра. И пятьсот лет.

Старики прошли мимо нас, не видя. Мальчишка-поводырь сорвал шапку и потянул переднего за рукав, и передний тоже потянулся снять, но не сбился, и вывел до конца строку, ту самую, которую я знал, не почти такую, а ту же, с тем же оборотом, с тем же ходом на слове «сиротинушка», из-за которого Матрёна тогда заплакала и не сразу пошла дальше.

Никакого носителя. Ни бумаги, ни пергамена, ни камня, ни что там ещё сохраняет. Пять веков из уст в уста, через пожары, чуму, Смуту, набеги Батыевых внуков, крепостное право, войны, через всё, что ложится в слои земли, которые я копал много лет.

Я тронул коня, и мы поехали дальше, и я не стал думать, что из этого следует. Из этого много чего следовало, и всё это было слишком дёшево для одного стиха на пыльной дороге. Я просто отметил. Отмечать — моя профессия: сначала фиксируешь, потом, лет через десять, если повезёт, понимаешь. Но записать было по-прежнему нечем.

К вечеру дорога обошла старицу и вылезла на высокий мыс, и на мысу стоял холм: правильный, с оплывшими валами в два обвода, с провалом на месте ворот, весь заросший бурьяном в человеческий рост и мелким осинником по склону.

— Городок, — сказал Фёдор, не оборачиваясь. — Старых людей городок. Татары побили в стародавние годы. Стоит пустой.

— Давно?

Он подумал.

— Дак… при каких-то князьях, Бог весть. Деды сказывали что при старых. Николи не жили тут, сколь помню.

Двести девятнадцать лет назад зимой шесть тысяч семьсот сорок шестого, нашествие Батыя. Я знаю этот слой руками: он лежит на всех городищах этой полосы одинаково, и его нельзя спутать ни с чем, потому что таких слоёв в русской земле всего два, и второй — тысяча девятьсот сорок первого года. Прокал до кирпичного цвета. Обрушенная кровля. Наконечники в венцах. И кости не в могилах, а там, где легли, вповалку, взрослые и дети вперемешку, с рублеными краями на теменных костях.

Для Фёдора это «при старых князьях». Для мужика с полосы — сказка, время до времени.

А ведь тут всего семь поколений. Пра-пра-пра. Я поймал себя на том, что делю в уме на двадцать пять, и бросил, потому что дело не в арифметике.

Дело в том, что уже для части моих студентов война начинала становиться древностью, почти как иго. А для многих мальчишек пятьдесят седьмого года, родившихся после войны, сорок первый год и Батый лежали в одном ящике, помеченном «до нас». Двенадцать лет и двести девятнадцать — одинаково далеко, если тебя там не было.

За горизонтом живой памяти всё сплющивается в слои. В разрезе они идут через пятнадцать-двадцать сантиметров. На хорошем городище восемь-десять прослоек на два метра культурного слоя. Сантиметр на столетие, прослойка на поколение: каждое поколение получает свой пожар, и это не бедствие, это норма, это ритм, по которому мы, собственно, и датируем.

«Сделать хотя бы век без прослойки».

Я произнёс это про себя очень спокойно, как формулируют задачу, и тут же понял, что это и есть вся моя программа, и что она короче любой, какую можно придумать, и что от неё уже не отделаться.

Сто лет без чёрной черты в разрезе. Один-единственный век, в котором аспирант будущего, зачистив стенку, не найдёт ничего, кроме навоза, щепы и битой посуды.

Солнце садилось за поймой, и валы стояли против света чёрные и правильные, и в бурьяне трещали кузнечики.

Коломну прошли на другой день к полудню, краем, не заезжая в город.

Воеводы выехали навстречу за версту. Трое, с полусотней, в бронях по такой жаре, и это значило, что вести о нас шли впереди нас. Кланялись, спрашивали о здоровье с той особенной осторожностью, с какой спрашивают о здоровье наследника, то есть очень подробно и ни о чём.

Я отвечал коротко и смотрел мимо них на город.

Кремль был деревянный. Высокий вал, ров, городни, башни-костры под тёсом, посад под горой, устье Москва-реки. Через семьдесят лет всё это разберут, и итальянцы поставят здесь кирпичную крепость с двадцатью башнями, и она простоит до моего времени.

— По обычаю ставка отсюда, — сказал старший, показывая на устье. — Отсюда и на Рязань дорога, и на бере́г.

По обычаю, я запомнил это и не сказал ничего. Взял с них корма на два перехода, поблагодарил и велел не провожать. Через час Коломна осталась за спиной, и мы вышли на московскую дорогу.

К вечеру народу на дороге стало вдвое больше.

Люди шли на праздник, с котомками, посохами, семьями и деревнями; ехали на телегах; несли на носилках больных, и больные лежали, глядя в небо, и лица у них были терпеливые. Встречные и попутные, и все были в пыли до бровей, потому что сушь.

Сезонный пик паломнической активности, приуроченный к аграрному циклу и престольным праздникам.

Дорога поднялась, и стало видно село: церковка на бугре, за ней погост, а перед папертью стояла толпа, человек полтораста, и она не входила внутрь, потому что внутри бы не встали,