дома пришлось заняться, а отец еще проследил, чтобы я во все чистое оделся. В принципе, тоже верно, я-то обычно всю неделю в одной и той же одежде ходил, меняя ее только в субботу после бани — но раз я в субботу в баню не попал, так зачем чистое-то на грязное тело надевать? Однако отец был непреклонен, и пришлось все выстиранное надевать — а это означало, что вечером мне эту одежду снова перестирывать придется. И уже не после бани, а после мытья в тазике на кухне — а это то еще удовольствие. Впрочем, я и сам не заметил, как почти сразу переключился на «еженедельный режим мытья», вероятно, тут уже Федькины привычки возобладали…

Но и кое-что от Андрея Федоровича во мне осталось: я перед тем, как переодеваться, все же в тазике помылся и к Салтыкову пошел весь из себя чистый. На всякий случай я даже пораньше вышел: идти-то недолго, но всякое может случиться по дороге. И случилось, но не по дороге, а когда я уже дошел: Салтыкова дома не оказалось. А дворник мне сказал, что «он почти час уже как уехал, но сказал, что ежели ты к нему придешь, то нужно подождать, он скоро». Правда, скоро затянулось еще почти на час, но дворник меня даже чаем напоил (а я потом уже узнал, что Василий Михайлович ему на это даже какую-то денежку выдал). Но оказалось, что ждал я не напрасно.

Уже ближе в полудню господин Салтыков въехал во двор на своем автомобиле (если Федька не напутал, то марки Байяр-Клемент), и с ним был еще какой-то важный господин с большой бородой. Причем Василий Михайлович сразу в дворницкую и сунулся, а увидев, что я там сижу, обрадовался и пригласил меня уже к себе домой:

— Федька, идем быстро!

И я впервые оказался в его квартире дальше расположенной первой от входной двери 'оружейной комнаты. Меня усалили на стул, стоящий у большого обеденного стола, но обед не подали, а господин Салтыков, указав на меня пальцем, сообщил:

— Вот это чудо гороховое, Николай Егорович, можете его сами порасспрашивать, а то я, признаться, даже и не знаю, что из него выпытывать-то следует…

И этот Николай Егорович приступил к допросу… в смысле, к расспросу, и начал с вопроса очевидного:

— Молодой человек, а сколько вам лет?

— В мае уже десть стукнуло!

— Замечательно! А учитесь вы где?

— Учусь у Макара Савельевича.

Бородатый господин недоуменно покосился на Салтыкова, и тот поспешил пояснить:

— Это у нас тут мастер оружейный, Федька у него в учениках ходит.

— То есть вы ни в гимназии, ни в училище… а образование-то у вас какое? То есть вы в школе-то учились?

— Два года в школе отучился, в четырехклассной, читать-писать всяко умею не хуже взрослого какого.

— Это… замечательно. А могу я у вас спросить, почему вы пулю столь… изысканной форму изобразить изволили?

— Спрашивайте.

— Что спрашивать?

— Но вы же сами сказали, что хотите у меня спросить про пулю. Спрашивайте!

Конечно, такой ответ звучал несколько… хамски, но мне больно уж не понравилось, что господин ко мне обращается как к идиоту, так что я решил просто прикинуться валенком. Тот на несколько секунд замолчал, видимо пытаясь разобраться в том, что и как я ему сказал, но затем, слегка кивнув головой, вопрос переформулировал:

— Федор, почему вы предлагаете такую форму пули, и почему вы считаете, что этот, как вы его назвали, коэффициент оживальности, оптимальным будет равный шести?

— Ну про форму — это и ежу понятно. Пуля у нас вылетает со сверхзвуковой скоростью, и если мы будем использовать острый наконечник, то уплотнение воздуха будет только на самом острие, то есть сопротивление воздуха окажется гораздо меньшим. А шестерка — тоже понятно: при радиусе окружности равном шести калибрам сверхзвуковой барьер на двух с половиной скоростях звука будет проходить над поверхностью пули, которая при этом, можно сказать, будет практически в вакууме лететь. Не совсем в вакууме, но внутри конуса уплотнения сопротивлением воздуха можно будет вообще пренебречь. А насчет задницы пули… с одной стороны, вроде в вакууме она вообще любая может быть, но воздух-то и на конус уплотнения давит, и конус этот со скоростью звука все же к пуле прижимается, а когда скорость упадет ниже звуковой, тут жопка уже будет работать на уменьшение аэродинамического сопротивления очень серьезно. Волновое сопротивление меньше всего будет, если она окажется заостренной, и даже подлиннее, чем наконечник, но при выстреле… Василий Михайлович, а можно у вас бумажку с карандашом попросить? Я нарисую, какие силы на пулю действовать будут, для наглядности нарисую… спасибо. Вот, смотрите: раскладываем давление пороха на пулю в стволе по векторам — и оказывается, что при острой жопке пороховые газы будут пулю с боков больше сжимать, чем вперед толкать, так что нам придется хвостик-то подрезать… и если все тщательно просчитать, то окажется, что диаметр плоской жопки должен составлять процентов шестьдесят от калибра: тогда… вот, я сейчас нужную формулу распишу, сами увидите… ага, получается, что диаметр нужен как раз в районе шестидесяти процентов. Но аэродинамическое сопротивление такой пули и на сверхзвуке наполовину почти сократится, и на дозвуке мы чуть ли не треть выигрываем.

— А почему вы форму… оживального, да, оживального наконечника выбрали в виде отрезка окружности?

— Ну, это вообще очевидно: площадь фигуры под линией соединяющей две точки, будет максимальной, если линия заданной длины представляет собой дугу окружности. То есть мы в такую пулю просто больше свинца или чего там еще запихаем, и у нее энергия получится для данной формы максимальной. И сопротивление воздуха для данной массы — минимальным, то есть она дальше лететь будет, сохраняя убойную силу. И дальность прямого выстрела получится большей…

— Еще один вопрос: а почему вы считаете, что оптимальным калибром будет именно семь миллиметров?

Ох, зря дяденька это у меня спросил! Я-то ответы еще со школьных времен знал, так что я закатил товарищу лекцию чуть ли не на час, рассказывая о том, как под пулю рассчитывать навеску пороха, как насыпную плотность его выбирать, как исходя из получившихся значений высчитывать габариты гильзы. Затем нарисовал диаграммы расчетов по трем параметрам весов патронов в зависимости от размеров гильзы и пули… в общем, расписал ему вообще все, что нам когда-то Михаил Терентьевич рассказывал. И вроде бородатый моим рассказом проникся. По крайней мере когда я закончил, он как-то неуверенно поинтересовался:

— А можно мне ваши рисунки и записи с собой забрать? Мне бы хотелось поглубже с вашими выкладками ознакомиться…

—