Я попробовала выровнять дыхание. Что-то помнилось про то, чтобы дышать по счёту, когда всё летело под откос, и эта техника перекочевала сюда, в эти обстоятельства. Медленный вдох на четыре счёта, ещё более медленный выдох на шесть. На третьем круге стук в груди чуть осел, писк справа замедлился до прежнего терпеливого шага. Молодец, я справилась вроде.

В палату кто-то влетел. Быстрые мягкие шаги, шорох ткани.

— Ох, — голос женский, негромкий, тёплый. — Вы наконец пришли в себя.

Надо мной склонилось лицо. Молодая женщина в голубоватой форме, волосы убраны под шапочку, глаза уставшие, но живые. Медсестра. Она наклонилась ближе, и над её головой вспыхнуло.

Что-то вспыхнуло криво. Всё дёргалось. Ничего не понимала. Ореол мигал грязноватым золотом, по краю бежали помехи, будто телевизор ловил слабый сигнал через антенну на скрутках. Надпись собиралась и рассыпалась. Я успела выхватить обрывок — [Обле… ] — и он расплылся, растёкся световой кашей.

Облепиховые свечи? Облетелый? Что это вообще такое? На мне сейчас очки Брина? Вроде нет…

Слабая горчинка железа под языком, в виске стрельнуло так, что я снова зажмурилась.

— Так, спокойно, спокойно, — медсестра положила прохладную ладонь мне на предплечье. — Не двигайтесь резко. Не напрягайтесь. Я рядом. Слышите меня?

Я моргнула. На большее решимости не хватило.

— Хорошо, — она заглянула мне в глаза по очереди, всматривалась. — Откройте глазки пошире, если можете. Вот так.

Женщина на мгновение посветила маленьким фонариком мне в глаза. Я невольно зажмурилась. Голова будто взорвалась новой волной боли.

— Хорошая реакция. Теперь моя рука. Чувствуете? Сожмите. Как получится, не старайтесь чрезмерно.

Я сжала. Пальцы послушались вяло, будто чужие, но сжали. Она удовлетворённо кивнула.

— Отлично. А как вас зовут? Можете сказать?

Я промолчала, глядя на неё…

Медсестра подождала пару секунд.

— Какой сейчас год?

Я снова промолчала.

Она снова подождала несколько секунд.

— Хорошо. Не переживайте. Пока пытайтесь прийти в себя. Главное, что вы в сознании, есть реакции, — она выпрямилась, ещё раз глянула на монитор, на цифры, которые мне отсюда не были видны, и шагнула к двери. Сейчас я позову врача.

Она вышла в коридор, отбежала. Потом я снова услышала её голос, она с кем-то остановилась на обратном пути возле двери с той стороны и говорила вполголоса, быстро и по делу: «Доктор, в общем, пациентка пришла в сознание. Контакт есть, взгляд фиксирует, на команды реагирует, речь пока отсутствует. Зрачки равные, фотореакция сохранена…» — дальше слова смазались в профессиональную скороговорку.

Речи пока нет. Ну да. Нет её.

Я лежала и приходила в тихое бешенство от собственной беспомощности. Овощ на функциональной кровати, с прищепкой на пальце и трубками в носу, и единственное, что я могу, — сжимать чужую руку по команде. Для радости причин нет.

Через минуту вернулась медсестра, а с ней — мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, в голубом костюме, эмм… ну, таком, хирургическом. Короткая щетина, взгляд собранный и цепкий. Из тех, кто спит по четыре часа и держит в голове десяток чужих жизней разом. Врач. Медсестра держалась на полшага позади и чуть сбоку, явно уступая ему главную роль.

— Ну, здравствуйте. — Он подтянул к кровати стул и сел так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. — Меня Сергей Владимирович зовут. Я вас тут выхаживаю. Давайте познакомимся поближе.

Над ним тоже вспухло. И тоже поехало вкривь да вкось — жёлто-зелёный ореол с рваным контуром, помехи гуще прежних, а надпись [Скеп……рофесс… ] мигнула дважды и лопнула, оставив после себя мутный след и звон в затылке. Я поморщилась. Каждая попытка прочесть кого-то отдавала иглой под темя. Непонятная доп… доп… дополнительная реальность, блин.

— Голова болит? — сразу уловил он мою гримасу. — Понимаю. Это на какое-то время, надеюсь, ненадолго, потерпите. Сейчас посмотрим, что там у нас с головой снаружи, а вы мне помогайте по чуть-чуть.

Он работал спокойно и умело. Сначала пощупал мою голову внешне, я наконец-то убедилась, что её так сдавливало — моя голова была обёрнута бинтами. Мумия… И врач проверил, не кровоточит ли что. Судя по его реакции, бинт был чист. Слегка понажимал пальцами, я цыкнула от болевых ощущений, он перестал. Попросил проследить глазами за его пальцем — я вела взглядом, палец плыл вправо, влево, вверх, вниз, и от каждого движения к горлу подкатывала тошнота. Потом велел показать зубы, крепко зажмуриться и не давать ему открыть мне веки. После этого попросил улыбнуться. Пощупал силу в руках, дал сжать два своих пальца по очереди, пощекотал что-то у меня на стопах под одеялом, спросил, чувствую ли. Я кивала головой в ответ, всё выполняла молча, без единого слова.

— А теперь простые вопросы, вы только кивните или головой мотните, говорить не заставляю, — сказал он, доставая из кармана халата фонарик, проверив и реакцию зрачков. — Год сейчас какой, помните?

Я помотала слегка головой.

— Где находитесь, понимаете?

Я кивнула и легонько пожала плечами при этом. Так как было очевидно, что я не в Шарм-эль-Шейхе, а мужчина — не египетский аниматор Мустафа. Но понимание было максимально общее — больница.

— В какой стране вы сейчас находитесь? Знаете наверняка?

Я помотала головой.

— Помните, что с вами произошло?

Помотала головой.

— Сколько вам лет?

Я задумалась на пару секунд и помотала головой.

— Как вас зовут, знаете?

Я напряглась… Смотрела ему в глаза, потом как бы сквозь него. По моей щеке потекла слеза…

Мотнула головой.

— Хорошо. Вы только не переживайте. После такой травмы это бывает.

Слезы хлынули из глаз. Медсестра взяла бумажную салфетку, подошла ко мне, помогая вытереть реки грусти на моих щеках. Тем временем доктор продолжил спокойный разговор со мной. Или, если точнее, монолог.

— Я вам сообщу основные ориентиры, чтобы вам было проще начать адаптироваться. Вас зовут Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Сейчас вы находитесь во второй областной больнице Тюмени. Сейчас две тысячи шестой год, март. Две недели назад вы получили тяжёлую травму головы. Всё это время вы были в коме. Сейчас вы пришли в сознание.

Я вроде перестала плакать, но на душе от этого легче не стало.

— И, да… Марина, вы с речью пока не торопитесь, — спокойно сказал Сергей Владимирович, акцентировав внимание на том, что я по-прежнему молчу. — После тяжёлой черепно-мозговой травмы такое бывает. Возможно, это посттравматическая афазия, а может, просто мозгу