Перехватив ношу в руках, я тянусь в карман и достаю наполовину раздавленное радужное печенье, которое в спешке завернула в остатки целлофана перед выходом на работу. Сегодня вечером у меня так и не было времени его съесть.

Вернувшись к нему, тихо, словно малейший шум может его потревожить, я кладу печенье на приставной столик рядом с пистолетом.

— Сладкое иногда помогает унять боль, — шепчу я и бросаюсь к двери.

Боже, я такая тупая. Мужчина — убийца, а я предложила ему печенье? Что со мной, черт возьми, не так? Дурочка. Но я просто не могла оставить его в таком состоянии. За эти годы я видела слишком много страданий. Видела, что боль может сделать с человеком. Смотрела, как она изматывает мою маму. Может, именно это заставило меня так поступить?

На краткий миг, застывший где-то вне времени, Адриано Руффо больше не казался таким страшным. И закралось сомнение, что это он убил ту женщину. Может, он тоже забрел в эту комнату по ошибке, как и я? Да наверняка так и есть. Наверное, он ее даже не знает.

Я уже почти выхожу за порог, когда проигрываю эту битву и оглядываюсь на труп на полу. Мой взгляд цепляется за лицо женщины. Ее остекленевший взор.

Ледяной озноб бежит по моей спине.

А вместе с ним приходит и узнавание.

Это жена господина Руффо.

Глава 2

Адриано

Кабинет доктора Бартоломью Шоу

— Прошло уже две недели со дня смерти вашей жены, — замечает Бартоломью, рассеянно крутя в руках ручку. — Как вы держитесь?

Я раскидываю руки по спинке дивана и слегка поворачиваю голову, обдумывая ответ и продолжая видеть доктора краем глаза. На стене слева в блестящих серебристых рамках, выстроенные с идеальной точностью, красуются многочисленные награды, дипломы и ученые степени по психологии. Десять лет назад все это лежало в коробках, сваленное в пыльном дальнем углу гаража Барти. Хвастаться достижениями, отбиваясь от обвинений во врачебной ошибке, наверняка казалось дурным тоном.

— Вам бы вернуть табличку «Врач года» обратно в центр, — киваю я на самую большую рамку. — А то смотрится несимметрично.

На его губах расцветает ободряющая улыбка, отчего Барти выглядит еще добродушнее, чем обычно. С его отросшими белыми волосами и густой белой бородой ему не хватает только красной шапки с меховой оторочкой, чтобы сойти за идеального Санта-Клауса с картинки. Внешность важна. А благодаря дедушкиной манере держаться и мягкому голосу люди инстинктивно ему доверяют.

— Я подумаю над этим, — говорит он. — Но прямо сейчас мне бы очень хотелось услышать, как вы переносите смерть жены.

— Можно сказать, я весьма недоволен.

— Интересная реакция. Чем же вызвано это недовольство?

Я смотрю на своего психиатра:

— Мне стоило убить свою дражайшую супругу пораньше.

Ручка выскальзывает из пальцев Барти, падает на пол и закатывается под стол.

— Ого. — Он смотрит на меня так, будто я призрак прошлого Рождества. — А я и не думал, что это ваших рук дело. Может, стоило начать с этой немаловажной детали? Просто для ясности.

Уголки моих губ приподнимаются. Вот за это я и люблю Барти. Он умеет держать лицо, когда я вываливаю на него такие бомбы. Хотя, признаться, это необходимость. Какой вообще смысл в терапии, если я не могу быть честным? Бартоломью Шоу — настоящий профессионал. Невозмутимый. Гибкий. И умеет держать язык за зубами, не ограничиваясь стандартной врачебной тайной. Редкий экземпляр в своей профессии. А еще есть такой пустячок, как долг жизни.

— Итак, скажите, Адриано, была ли какая-то особая причина расторгнуть брак так внезапно и таким… нетривиальным способом?

— Филиппа наняла киллера, чтобы меня убить.

— Понимаю. Теперь ваше «недовольство» собственной медлительностью обретает полный смысл. — Его густые брови сдвигаются, когда он наклоняется, чтобы достать ручку из-под стола. — И это была единственная причина? — спрашивает он, снова начиная крутить шариковую ручку в пальцах.

— Разве этого мало?

— Для кого-то — возможно. В вашем случае я не уверен.

— Я убивал и за меньшие проступки.

— Я в курсе. И все же... У меня такое чувство, что здесь кроется что-то еще.

— После того как ее киллер провалился, она решила сделать это сама. Приставила пистолет к моей голове.

— Угу. — Он нажимает на кнопку ручки, и та щелкает. — И чем это отличается от того, что она наняла киллера?

Я пожимаю плечами.

— Убрать кого-то чужими руками — легко. Это можно сделать без особых раздумий и сомнений. Просто поставить галочку в списке дел. А вот стоять перед человеком лицом к лицу, целиться ему в голову и нажимать на курок — это совсем другое. Даже если все происходит спонтанно.

— Очевидно. И это делает ее более виновной в ваших глазах?

— Не совсем. Если бы Филиппа желала мне смерти из-за ненависти, я бы без проблем принял ее поступок, восприняв его как должное. Я бы сунул ее дурацкий дамский пистолетик обратно в клатч и отправил восвояси. Но дело было в деньгах. А этого… этого я стерпеть не мог.

— Верно, верно. Это слишком похоже на то, что вы пережили в Швейцарии, к тому, что…

— Мы не будем снова это обсуждать, Бартоломью.

— Конечно. Анализ ключевых событий вашей жизни переоценен. Но ничего страшного, если не хотите делиться. Мы оба знаем, что вы приходите ко мне только от скуки.

Я приподнимаю брови.

— Вы же в курсе, что мне нужно управлять вполне легальной транспортной и логистической компанией с многомиллиардным оборотом?

— Скука и занятость не исключают друг друга. Можно быть и тем, и другим одновременно.

— Я бы заплатил хорошие деньги, чтобы посмотреть, что ваши дружки-психиатры сказали бы о такой оценке.

— И в этом кроется корень вашей проблемы. — Он направляет кончик ручки на меня. — У вас есть все, о чем только можно мечтать. Чего у вас нет — вы приобретаете. В этом мире для вас нет ничего недосягаемого.

— Вы говорите так, словно это что-то плохое.

Кожаное кресло Барти скрипит, когда он откидывается назад и слегка покачивается. Он всегда так делает, когда собирается выдать одну из своих великих мыслей.

— Состояние счастья часто зависит от азарта погони, идет ли речь о достижении личной цели или профессионального успеха, Адриано. Чем более недостижимой кажется вещь, тем усерднее человек будет трудиться, чтобы победить обстоятельства. Тем сильнее он затем насладится плодами своих усилий, ощущая радость и удовлетворение, сопровождающие эту победу. Когда в жизни все дается слишком легко, никакого чувства удовольствия за этим не следует.

— Счастье — это лишь передышка от страданий