Губы Таффи оттягиваются, обнажая ряд острых клыков. Посыл этой «улыбки» предельно ясен: попробуй меня убрать, и я откушу тебе руку.

Этот чертов пес по-прежнему ненавидит меня до печенок. Но мне плевать. Главное, что он без ума от обеих моих девочек. Он без колебаний перегрызет горло любому, кто попытается навредить моей жене и дочери. И я не могу быть счастливее. Но, может, стоит спросить у Белова, нет ли у него еще одной собаки на примете. Из того же помета. И, возможно, с более нормальным именем? Когда речь идет о моей семье, я никогда не полагаюсь на волю случая, так что удвоить охрану — отличная идея.

Маленькая Джоя ворочается на моих руках, и я снова начинаю мерить шагами ее комнату, осторожно ее укачивая. Обычно она спит крепко, но иногда ей требуется время, чтобы заснуть. Я обнаружил, что ей нравится слушать мой голос, пока она засыпает.

— Итак, на этой неделе папа провернул одно очень крупное дело, — говорю я. — Критически важное для дальнейшего развития наших транспортных маршрутов. Я расскажу тебе больше, но это должно остаться нашим маленьким секретом. Маме ни слова, хорошо? Твоей маме не всегда нравится, как я веду дела, и если она узнает, что я натворил на этот раз, ей будет очень грустно. А папа просто не выносит, когда мама грустит. Даже капельку. Мама хочет, чтобы все были счастливы. Даже те люди, с которыми папа работает. Но это не всегда самое правильное решение. Ты же понимаешь, да? — Я поправляю одеяльце у шеи Джои, подтыкая его под ее крошечный подбородок, чтобы ей было удобнее. — Помнишь, как сильно мама разозлилась на меня, когда узнала, что я сделал с твоей никчемной теткой? Хотя эта злая ведьма и заслужила. Честно говоря, она заслужила куда большего за то, что причинила боль твоей маме. Но твоя добрая мама и слышать об этом не хотела и заставила меня пообещать, что я исправлю устроенный мной беспредел. Я всегда сдерживаю каждое обещание, данное тебе и твоей маме, ты же знаешь. Но нам с тобой просто придется найти другой способ проучить сводную сестру твоей мамы, верно?

Моя дочь мило зевает и воркует, прежде чем уткнуться своим крошечным носиком мне в руку. Это простое движение наполняет мое сердце таким теплом и такой огромной любовью, что я боюсь, как бы моя грудная клетка не треснула.

— Чокнутый старый дурак и правда был прав, — бормочу я.

Через шесть месяцев после смерти Барти к нам в дом доставили особое письмо. Штемпель на конверте был проставлен в тот день, когда он похитил мою жену. Внутри были его последние дурацкие наставления для меня — то, что он так любил бросать мне в конце наших сеансов.

«Дорогой Адриано,

Людей тянет к свету. Никто из нас не может полностью пребывать в абсолютной тьме без того, чтобы частичка нашей души не начала скорбеть. Твое тело шептало тебе эту истину годами. Как только ты наконец примиришься с тем, что достоин света, боль прекратится. Больше не будет нужды передавать это послание.

Иными словами, твои мигрени пройдут, когда ты перестанешь быть упрямым идиотом.

P.S. Да, я знаю, что был прав.

Доктор Бартоломью Шоу»

Чокнутый ублюдок.

— Эй. — Айрис подходит ко мне. — Она спит?

— Ага. — Осторожно уложив спящую Джой в кроватку, я обнимаю жену за талию.

— А раз адский пес заступил на дежурство, — шепчу я, подхватывая на руки мой прекрасный цветок и неся его к двери, — мы можем продолжить нашу предыдущую беседу, малышка Айрис.