class="p1">Она споро забинтовала ноги и скрылась за занавеской. Алексей закрыл глаза.

* * *

Спина болела нещадно. По ночам Алексей не мог спать, хотелось перевернуться с боку на бок, но острая боль шевелиться не позволяла. Он сжимал зубы, чтобы не стонать, и слушал, как за стеной под ветром скрипят стволы деревьев и тоненько воет вьюга. Иногда к свисту ветра примешивался далёкий заунывный звук, и его до костей продирал озноб — волки…

Но ещё больше, чем спина, Алексея тревожила пропажа письма. Едва он окончательно пришёл в себя, тут же потребовал подать свою одежду и с ужасом обнаружил, что письмо исчезло. Алексей раз десять прощупал пальцами борт камзола, и, не веря собственным рукам, попросил у старухи нож. Подпоров подклад, убедился, что бумаг действительно нет. На вопросы старуха равнодушно пожимала плечами — ей не было дела до его тревог. К ней в избу Алексея привезли в одной рубахе, завёрнутым в медвежью шубу, а одежду принесли позже, спустя несколько дней, отстиранную и отутюженную.

Это была катастрофа! Мало того что не попал в Ригу, не встретился с Шетарди, так ещё и потерял бумаги Лестока — документы огромной важности, которые надлежало хранить, как зеницу ока! И которые ни в коем случае не должны были попасть в чужие руки… Но как? Кто мог взять их и зачем? Явно не для того, чтобы передать адресату… Тогда для какой нужды? Ответ на этот вопрос не сулил ничего доброго…

Он провалил задание… И теперь, быть может, из-за него всё пойдёт не так, как должно было, Лесток не успеет подготовить переворот, Елизавету заточат в монастырь, и собственная его судьба окончательно улетит в тартарары… Он никогда не вернёт своего имени и будет вынужден прозябать и прятаться всю жизнь… А Лиза… Алексей старался о ней не думать, потому что, когда вспоминал, хотелось выть и биться головой о бревенчатую стену. Что он натворил! Как мог поддаться слабости и перешагнуть ту грань, что ещё позволяла отделить их судьбы друг от друга?! Где была его голова? Где была воля, которую он почитал железной, где была всегдашняя сдержанность?..

А ещё ноги… Он не чувствовал их. Старуха каждый день разматывала тряпицы, омывала ступни, шепча себе что-то под нос, мазала густой пахучей мазью, но упорно не позволяла Алексею взглянуть на них. Наконец, он взбунтовался, наотрез отказавшись есть и пить, покуда она не покажет ему его ноги.

Шаклуниха вздохнула, приподняла безвольное тело, подложив под спину тюфяк, и стала разматывать тряпки.

Лучше бы он не видел своих ног… Ступни по форме напоминали подушки, а кожа… кожа посерела, была вся покрыта волдырями и кровавыми язвами, местами её не оказалось вовсе, местами она слезала грязными мёртвыми ошмётками.

От этого зрелища Алексей надолго впал в прострацию, лежал, глядя в стену, не шевелясь и ни о чём не думая, чтобы не сойти с ума. Есть и пить он не мог… Некоторое время старуха его не трогала, но, когда голодовка перевалила за вторые сутки, устроила выволочку:

— Пошто Бога гневишь?! Заживают твои ноги. Видал бы ты, что там вперве было. Думала, антонов огонь[1] начнётся. Верно, крепко молится за тебя кто-то. Два раза смерть мимо прошла и не задела. Тебе бы тоже днями молиться да ангелу-хранителю благодарствие возносить, а ты в уныние впал, неблагодарный мальчишка!

Но Алексей не мог молиться. Он вообще ничего не мог… Кому он такой нужен, нищий, бездомный, безногий? Разве может он этаким камнем повиснуть на шее у Лизы и Филиппа — самых близких своих людей? Они не оставят, но ему-то каково? Может, жаль, что проклятые сани уберегли его от волков? Лучше было умереть, чем остаться жить беспомощным калекой…

Впрочем… впрочем, есть же выход! Перстень! Алексей поднёс к глазам ладонь — кольца на пальце не оказалось… Завозился, пытаясь ощупать своё ложе, он точно помнил, что перстень был на руке несколько дней назад.

— Не егози! — сурово прикрикнула старуха. — Наперст твой я прибрала. От греха. То око дьяволово, не надо, чтобы оно тебе нынче в душу смотрело.

У Алексея не осталось сил даже возмутиться. Он уткнулся лицом в пахнувшую зверем шкуру и беззвучно заплакал.

* * *

[1] гангрена

* * *

Боли в спине прошли примерно через месяц, а вот ноги заживали медленно. Алексей больше не смотрел на них — берег душевные силы. Зато теперь он их чувствовал, да так, что лучше бы уж не чувствовал и дальше — началась мучительная, изматывающая боль, не отпускавшая ни на минуту. Старуха сказала, что это добрый признак.

Душа тоже не спешила выздоравливать, но на удивление боль помогала — не давала погружаться ещё глубже в пучину отчаяния. Или просто погружаться дальше уж было некуда?

Но едва он смог садиться, старуха пристроила к делу: то заставляла перетирать какие-то порошки, то вымешивать густую, похожую на дёготь, мазь, то полировать тряпицей странные металлические инструменты. Удивительно, но занятия эти действовали на Алексея благотворно.

Однажды, когда он уже мог сидеть, в избушку зашёл незнакомец. В лохматой медвежьей шубе, едва не саженного роста он и впрямь напоминал косолапого. Увидев Алексея, старательно растиравшего в ступке какие-то сухие травы, радостно улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами:

— Здорово, крестник! Рад видеть тебя в здравой памяти!

Алексей смотрел с удивлением. Незнакомец присел на сундук, сразу заняв собой всё имевшееся пространство, и осторожно, точно Алексей был стеклянный, похлопал его по плечу. От улыбки возле глаз собрались морщинки.

— Ты-то меня не видал, конечно. Сомлевший был… Это я тебя в лесу сыскал. Давай знакомиться. Алексей Розум. — Он протянул руку, Алексей пожал её.

— Алексей Ладыженский. Спасибо вам.

Розум дёрнул широким плечом:

— Давай на ты. Я мужик простой, не люблю политесов. Заходил пару раз, да ты всё не в себе был. Рад, что поправляешься. Что ж вас в этакую непогодь понесло?

— Торопился я очень. — Алексей вздохнул, вспомнив погибшего ямщика. — Да и метель началась как-то враз.

— Куда ехал-то?

— В Гатчино.

— Эк вас занесло! Гатчино вовсе в другой стороне.

Алексей встрепенулся.

— Послушай, раз это ты меня нашёл… Бумаги при мне важные были. Не видал?

Розум пожал плечами.

— Не знаю. Не до того было. Мы когда тебя сыскали, ты уж богу душу отдавать наладился. Я тебя в охапку, да в баню — отогревать. Не помню бумаг. Что за бумаги-то?

Алексей замялся.

— Важные бумаги. Депеша срочная…

Розум взглянул внимательно, широкая улыбка сошла с лица.

— А скажи-ка, хлопец, отчего это, когда