Узоры инея. Тела были настолько холодными, что кровь застыла черными бляшками на их плоти. Раздавался хруст, как от кондитерской выпечки, когда их отдирали от тротуаров и дорог. Гравье лежал в постели, чувствуя, как падает температура. Кожа казалась старой и тонкой, как пергамент, - свисала с тела, будто держалась на нем едва‑едва. Встань слишком резко, и она, того и гляди, опадет с костей. Он подумал о девчонкке на велосипеде, склонившейся над рулем и нажимающей большим пальцем на пружинный язычок звонка. Он пытался воскресить в памяти, каково это - быть юным: отсутствие бремени ответственности, безразличие к последствиям. В детстве не думаешь наперед. Все происходит спонтанно, день за днем. Сейчас он жаждал хоть крупицы той свободы.

Казалось, каждую минуту бодрствования он проводил внутри собственного сознания: импульсы мыслительных процессов давили на оболочки, окутывающие мозг. Ощущения физического освобождения никогда не наступало. Он был заперт; сам был своей тюрьмой.

И тут он задумался о прутьях тюремной камеры. О ребрах. Тело вскрывается и закрывается, как полицейское дело или дверь в неведомое. Убийца ничего не забирал.

Он ткнул пальцем в клавиши своего мобильного.

- Симмондс. Дуй в патологоанатомическое отделение. Вытаскивай Мерсера из постели. Наш приятель, возможно, и не на сборе урожая. Но что, если вместо этого он оставляет что-то после себя?

Заходим в тупик. Порой мысли, могут показатся ключом к бесконечным возможностям, на деле же окончательно лишают нас шансов. Гравье принял пинту от Симмондса и на мгновение растерялся, не зная, что с ней делать. Все вокруг вызывало желание пнуть, ударить, разнести вдребезги; повредить любым доступным образом. Ощущение было отвратительным. День явно не задался.

Он осушил полпинты тремя жадными, яростными глотками. Никто из тех, кто стоял за барной стойкой или сидел рядом с ней, не решался встретиться с ним взглядом. От него исходила опасность.

- Что это значит, Симмондс? "Сэр, может, вам стоит немного успокоиться"? Даже не смей пытаться меня приобнять, Симмондс, иначе я тебе так врежу, что ты понять не успеешь, как сам себе делаешь отсос. Да, я осведомлен о том, что в отчете патологоанатома сказано об отсутствии внутренних повреждений, и что ни одно из вскрытий не выявило ничего примечательного, но, поверь, патологонатом - не есть сраный Супермен. Брайан Мерсер? Тот еще пьянчуга. И слепой как крот. Если бы не эти его очки с линзами толщиной с бутылки из‑под "кока‑колы", он бы запросто принял пизду индюшки за рот пенсионера и полез туда со скальпелем. А теперь пшел прочь. Дай побыть одному.

Очередное ночное испытание для ботинок. Шлепая по слякоти, он недоумевал, почему никогда не надевал носки потолще или не обзавелся теми самыми ботинками из Gore‑Tex[60], в которых нынче расхаживает молодежь. Ледяной ветер обдувал его шею и плечи, проникая глубоко внутрь.

Некоторые дни он просыпался оттого, что суставы ныли, и воображал, как его стареющие кости пробирает холод. В те времена, когда он ухаживал за девушками, он преодолевал целые мили под дождем, и вовсе не замечал его пронизывающей сырости. Тогда он был счастлив.

Единственное, что давило на плечи в те дни, так это тяжесть противопожарных дверей толщиной в пять дюймов, которые ему приходилось таскать по складу, где он подрабатывал во время летних каникул. Семнадцать лет. Полон спермы и дури. Ни забот, ни хлопот.

Когда же все пошло наперекосяк? Да тогда, когда пошел на службу, которая, словно зеркало, отражала мир во всей его убогости и запущенности.

Сколько времени осталось до следующего злодеяния? А следующее неизбежно произойдет. Так всегда и бывает, даже если убийца принадлежал к тем искаженным натурам, что в потаенных глубинах своего существа испытывают отчаянную потребность быть остановленными.

Он поймал себя на том, что начинает идти быстрее, словно спешка могла приблизить развязку. Пальцы беспокойно теребили стилизованную визитку в кармане пальто. Если провести по ней пальцем, можно ощутить выпуклости шрифта, указывающего на имя: "Ледяная Госпожа". Ни адреса. Ни номера телефона.

Почему он выбрал идти именно в этом направлении?

Это была малознакомая ему часть города. Он помнил несколько выездов сюда много лет назад. Но это было место, где он не задерживался. Место, название которого сейчас не удавалось вспомнить, как бы он ни напрягал память.

Гравье нахмурился и принялся сверяться с названиями улиц, но ни одно из них не пробуждало воспоминаний. Он ощутил странный перекос в восприятии, словно у него закружилась голова и мир на мгновение поплыл перед глазами.

Он выставил руку, чтобы удержать равновесие, и в тот же миг холод впился в пальцы, будто раскаленный металл - он коснулся замерзшего дверного молотка огромного здания. Дом напоминал Гравье неоклассические постройки в центре города - библиотеки и банки, - выкупленные пивоваренными сетями и превращенные в захудалые пабы, где продают алкопопс[61] и жесткие, как подошва, куски говядины.

Дверь приотворилась, когда он оттолкнулся от нее, дабы выпрямиться. В слух его проник резкий женский голос, доносившийся из дальнего конца мрачного коридора.

- Входите. И не впускайте лишнего.

Он подумал, что она про непогоду, но, как только дверь за ним закрылась, его пронзила уверенность, что она хочет, чтобы холод был внутри, а он - снаружи. Он был не в силах постигнуть, зачем вообще переступил этот порог, но в ее голосе таилось нечто, подавляющее любое сопротивление.

- Здравствуйте! - громко произнес он. - Я сотрудник полиции. Вам бы дверь проверить. По-моему, замок неисправен.

- Проходите. Снимайте пальто. И вытрите ноги. Не желаю, чтобы в моей обители оставались грязные следы.

В коридоре у Гравье гулко забилось сердце. Он убрал руку со щеколды и шагнул вглубь дома. Ступени лестницы растворялись во мраке верхнего этажа. Комната слева от него являла собой череду обветшалых коричневых оттенков: ветхие занавески, продавленное кресло, ковер и дремлющий котяра карамельного цвета. На кухне стоял обеденный стол, накрытый полиэтиленовой пленкой. С крана капала вода. Обзор через заднее окно - ничего, кроме ночного маслянистого марева уличных фонарей и ненастной погоды. Он вообразил, как закрывает за собой дверь в такую вот промозглую ночь и входит на кухню, наполненную теплыми ароматами домашней еды, а навстречу ему спешит женщина, светясь от радости при виде его возвращения домой.

Дверь под лестницей была приоткрыта. Он уловил запах масла пачули[62] и нубука[63]. Играла музыка. Мягкий свет струился по нижним ступеням, словно дым. В нем лениво колыхались тени.