нуждой сжимают его вторгшиеся члены и узлы, в то время как мой разум раскалывается между отторжением и капитуляцией.

— Твоя течка не отступает, — замечает он невероятно спокойным голосом, несмотря на наше сцепленное состояние. — Когда узлы спадут, твое присвоение продолжится. Пока ты не будешь полностью отмечена как моя.

Пока мы остаемся связанными в этой самой интимной из связей, я закрываю глаза на реальность, которой больше не в силах сопротивляться. Моя тщательно выстроенная защита — химическая, психологическая, физическая — полностью разрушена требованиями биологии и абсолютным доминированием Неззара, скреплена эволюционным замыслом в виде узлов, гарантирующих, что его присвоение будет полным.

Перед тем как удовольствие заглушает всё остальное, в голове ученого мелькает последняя связная мысль: я стала собственным самым захватывающим экспериментом — реакция человеческой омеги на присвоение нагом, задокументированная изнутри. А затем даже эта аналитическая отстраненность исчезает, когда мое тело снова сдается тому, что разум всё еще пытается принять.

Поцелуй яда, горящий в моих венах, переписывает всё, во что я верила. Узлы, намертво сцепляющие нас, гарантируют, что присвоение достигнет своего эволюционного завершения.

Глава 5

ТЕПЛИЧНЫЙ ПЛЕН

Время растворяется в зале оранжереи. Часы перетекают один в другой, отмечаемые лишь ритмичным циклом биолюминесцентной флоры и накатывающими волнами моей течки. Я здесь уже день. Возможно, два. Может быть, три. Единственная константа — присутствие Неззара: доминирующее, неотвратимое, всепоглощающее.

Он держит меня в этой скрытой секции комплекса, о существовании которой я даже не подозревала, несмотря на годы работы среди этих растений. Зал кажется каким-то первобытным, несмотря на то, что построен после Завоевания. Святилище для присвоения, замаскированное под пространство для ботанических исследований, где специализированные образцы создают идеальную атмосферу для того, что он со мной делает.

Что я позволяю ему с собой делать.

Нет. Не позволяю. Терплю. Есть разница, напоминаю я себе в мимолетные моменты ясности, хотя это различие становится всё слабее с каждым часом.

— Твоя течка прогрессирует исключительно хорошо, — замечает Неззар; его мелодичный голос разносится в туманном воздухе, когда он возвращается с водой и какой-то питательной пищей, вкус которой я едва регистрирую. — Ускоренный цикл поразителен. Большинству человеческих омег требуется от пяти до семи дней для завершения. Твоя закончится за три.

Я должна бы испытывать благодарность за эту маленькую милость, но всё, что я чувствую — это въевшаяся в кости усталость, перемежающаяся отчаянным голодом, который возвращается всё чаще. В перерывах между этими эпизодами краткие окна ясности позволяют моему научному разуму документировать происходящее с отстраненным интересом, который был бы профессиональным, если бы трансформации не подвергалось мое собственное тело.

Сам зал усугубляет мое состояние. Я идентифицировала по крайней мере семь ботанических видов вокруг нас, которые не должны существовать — гибридные создания со свойствами, которые я никогда не каталогизировала. Бледно-лазурная пыльца, парящая в воздухе, не вызывает у меня аллергии, как должна бы. Вместо этого она производит легкий успокаивающий эффект, который предотвращает полную панику, но при этом абсолютно ничего не делает для ослабления самих симптомов течки. Расчетливо. Донельзя расчетливо. Успокаивает мое сознание, оставляя тело в полной биологической капитуляции.

Жар снова накатывает прежде, чем я успеваю завершить мысленную оценку. Кожа вспыхивает, покалывая от гиперчувствительности, пока пот бисером выступает на ключицах. Влага скапливается между бедер с унизительной готовностью; мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, которая с каждой волной течки ощущается всё более невыносимой.

Реакция Неззара мгновенна: его зрачки сужаются в вертикальные щели, а язык быстро мелькает, пробуя мои усиливающиеся феромоны во влажной атмосфере.

— Всё еще сопротивляешься? — спрашивает он; чешуя рябит на его торсе завораживающими узорами, сигнализируя о прогрессирующем гоне. — Это лишь оттягивает неизбежное.

Его мускулистая длина движется с хищным намерением, скользя по покрытому мхом полу ко мне. Я должна бежать. Должна сопротивляться. Должна делать что угодно, кроме того, что я делаю на самом деле — а именно, бессознательно подаюсь бедрами вверх, выставляя себя напоказ; мое предательское тело сигнализирует о своей готовности к присвоению.

— Я презираю это, — шепчу я, даже когда мои бедра раздвигаются в вопиющем противоречии.

— И всё же ты так идеально подставляешься мне, — отвечает он; его массивная фигура обвивает мою всё более тугими петлями.

Когда его кольца наконец наносят удар, это происходит с точностью, говорящей об эволюционном совершенстве. Мощные ленты обвивают мои бедра, раздвигая их шире, чем должно быть комфортно. Другая толстая секция обхватывает талию, без усилий поднимая меня, пока я не повисаю в воздухе, абсолютно уязвимая — неспособная ни сбежать, ни опереться на что-то твердое.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, уже не понимая, умоляю ли об удовлетворении или о передышке. — Я не могу…

— Можешь, — настаивает он, располагая меня именно так, как желает: лицом к себе, широко раздвинутые ноги, спина мягко выгнута, выставляя грудь под его взгляд. — Твое тело знает свои потребности, даже если разум бунтует.

Кончик его хвоста, более ловкий, чем я могла вообразить, скользит вверх между моих подвешенных бедер. Он вычерчивает дразнящие круги вокруг моего входа, собирая влагу, которая течет со всё более смущающим изобилием.

— Такая отзывчивая, — замечает он; раздвоенный язык пробует воздух возле моих самых интимных мест. — Твой запах становится сложнее с каждым присвоением. Скоро он навсегда впитает мою сигнатуру.

Я хочу протестовать, хочу сохранить хоть какое-то подобие сопротивления, но мое тело предает меня окончательно. Мои бедра качаются навстречу дразнящему кончику хвоста, ища более плотного контакта. Из горла вырывается скулеж — звук настолько покорный, что до начала этого плена я бы никогда не поверила, что способна его издать.

Его парные органы появляются из своей скрытой щели, уже блестящие от того перламутрового яда, который переписал мои нейронные пути. Они полностью налиты кровью, текстурированы гребнями для внутренней стимуляции, и у меня течет слюна при их виде. Еще одна унизительная физиологическая реакция, о наличии которой я и не подозревала.

— Попроси то, что тебе нужно, — приказывает он, удерживая меня подвешенной и пустой, несмотря на очевидное желание, излучаемое каждой порой.

— Нет, — выдавливаю я, хотя в слове нет убежденности.

Его реакция мгновенна и жестоко эффективна. Кончик его хвоста, дразнивший мой вход, скользит выше, чтобы обвести мой набухший пучок нервов с точным давлением — достаточным, чтобы усилить желание, но и близко не достаточным, чтобы принести облегчение.

— Тогда я оставлю тебя в таком положении, — говорит он; золотые глаза с хищным терпением изучают мою подвешенную фигуру. — Нуждающуюся. Пустую. Отчаянную. Пока ты не признаешь свою потребность.

Удовольствие нарастает до невыносимого порога, который никак не может достичь пика; его хвост поддерживает идеальный