— И пропустить лучший чай в цитадели, который подает самая красивая дама? — спросил Рен, подумав, что она больше похожа на крота, чем на летучую мышь. Она хихикнула, как юная девушка, и покраснела, по крайней мере, так предположил Рен.

— О, ты озорной ловелас, — сказала она. — Но я не стану платить тебе больше из-за твоей лести.

— Очень жаль, — честно признался Рен. — Тогда к делу.

Он осушил чашку одним глотком и поставил сумку на стойку, где она звякнула, как будто была полна стеклянных шариков. Теперь, когда его старая одежда и большинство вещей были использованы и выброшены, остались только магатамы с их запечатанными, испорченными душами.

Клерк ловко схватила сумку, развязала ее и высыпала содержимое на столик с ее стороны окна. Ее пальцы быстро перебирали их, делая быстрый подсчет, затем она взяла кисточку, облизала ее кончик и написала число на листке белой как яйцо бумаги.

— Тринадцать, — сказала она, — плюс одна у тебя в кармане.

— Я понятия не имею, как ты это делаешь, — с искренним удовольствием ответил Рен, выуживая магатаму, которую спрятал от нее. Он бросил ее на стойку, чем заслужил ворчание старухи, которой не нравилось, когда люди тянулись дальше окна.

Она взяла первую ракушку и поднесла ее к своим усталым, посеревшим глазам, затем сморщила нос, с усилием разглядывая коричневую магатаму, отчего стала еще больше похожа на крота, и вздохнула. «Я не вижу дальше кончика своего носа», — сказала она.

Затем она взяла маленький металлический стержень, не длиннее и не толще своего мизинца, и поднесла магатаму к левому уху. Брусок ударился о раковину, и Рен затаил дыхание, пока Клерк прислушивалась к вибрации звонка. Рену показалось, что это длилось целую вечность.

— Три дня, — сказала она самым нейтральным тоном, прежде чем отбросить раковину как можно дальше влево.

— Три дня? — выпалил Рен. — Это от каппы, понимаешь? Мне потребовалась неделя, чтобы найти его, и день плавания в ледяной воде, чтобы убить.

— Ты оделся ребенком и пять минут притворялся, что тонешь в реке, прежде чем он напал на тебя, — ответила Клерк, заставив Рена нервно сглотнуть. — Ты убил его одним движением. Кроме того, твои старания не изменят ситуацию. Магатама есть магатама, и не я решаю.

Когда пришло время Клерк заняться своими делами, дружелюбная старуха исчезла, и Рену следовало бы знать, что лучше не ныть и не лгать. Он все еще бормотал проклятия, которые она притворилась, что не слышит, а затем ее внимание переключилось на серую оболочку, в которой находилась душа нуэ. Она повторила процесс постукивания, но нахмурилась. Она подождала, пока звон закончится, и постучала еще раз.

— Что это? — спросил Рен. Впервые он увидел, чтобы Клерк проверяла раковину дважды.

— Я не уверена, — удивленно произнесла она. — Ты третий охотник, который приводит ко мне такую странную душу за последний месяц.

— Итак, сколько? — спросил он, и его надежда возросла. Странная — это хорошо. Странная означало редкость, а редкость означала лучшую цену.

— Мне сказали, чтобы охотники подождали, пока раковины очистят, прежде чем назначать цену. Но, между нами говоря, — прошептала она, наклоняясь вперед, — последний из них получил за это двенадцать недель.

— Двенадцать недель!

Клерк шикнула на него, махнув рукой, чтобы он замолчал. Но это не успокоило его. Двенадцать недель стоили столько же, сколько все остальные, вместе взятые, а потом еще немного.

— Но не обольщайся слишком рано. И ты от меня ничего не слышал, — продолжила она, оглядываясь через плечо. Рен ответил жестом, означающим, что его губы останутся закрытыми, но ему не терпелось рассказать об этом матери.

Старуха перебрала все остальные ракушки и пришла к выводу, что, кроме нуэ, у него будет десять недель и три дня. Она добавила еще два дня, когда он рассказал ей о стреле, хотя и не упомянул, что во время молитвы произнес проклятие и таким образом сделал священный снаряд бесполезным. Клерк не испытывала особой симпатии к тем, кто изготовлял оружие, и, после некоторых переговоров, вернула ему эти два дня. Затем наступил момент, о котором Рен всегда беспокоился.

— Давай, — сказал он, выпрямляясь. — Расскажи мне.

Клерк протянула руку направо от себя, вытащила стопку бумаг, переплетенных в шесть или семь томов, затем положила два верхних. Она пролистала третий, облизала палец, когда приблизилась к той части, которую искала, и стала просматривать список названий. Черные буквы на белой бумаге позволяли ей более или менее видеть, но она все равно щурилась от напряжения и наклонялась до тех пор, пока страница не оказывалась в нескольких дюймах от ее лица.

— Рен Фудо, начинаем. Я полагаю, ты хочешь получить эти кредиты в счет долга своей мамы? В таком случае ты все еще можешь получить пятилетний долг, или тысячу восемьсот пятьдесят дней. — Рен вздохнул. Это не было новостью, но всегда причиняло боль. — Что касается твоей матери, я вычеркиваю из ее общего числа десять недель и пять дней, что дает нам… — Она поочередно согнула пальцы левой руки, затем снова подняла, за исключением одного. — Одиннадцать лет, два месяца и двадцать дней. — Рен уронил голову на руки.

— Как это стало больше десять лет? — спросил он, и в его голосе послышалось разочарование. — Когда я уходил, было меньше.

— Мальчик мой, мне так жаль, — сказала Клерк, похлопывая его по руке над стойкой. В ее голосе действительно звучало сожаление. — Это несправедливо, я знаю. Но ей нужно, чтобы рядом с ней всегда было три Сердца. Это не твоя вина, и у тебя все хорошо получается. Мы все болеем за тебя, понимаешь?

Рен хотел поблагодарить ее за добрые слова, но что-то сдавило его горло. Он никогда не возместит их долги, даже если Япония внезапно наполнится душами, стоящими двенадцать недель. Он не возражал против того, чтобы оказаться запертым в Ясэки на долгие годы, даже, возможно, на всю оставшуюся жизнь; лучше охотиться за душами чем вкалывать на кожевенной фабрике отца. Но будь он проклят, если позволит своей матери всю жизнь быть рабыней организации.

Это была его вина, что она застряла здесь, на пороге смерти, и он позаботится о том, чтобы она осталась свободной женщиной. Но, несмотря на все свои амбиции, Рен не мог найти способ вернуть ее долг, и он не мог взять его на себя. Если человек заключал долговые обязательства с Ясэки, это означало, что он был избран ками, и ни один человек не мог перечить ками.

— Имей веру, — сказала старуха, снова похлопав его по руке. — Она может проснуться в любой день, или, может быть, ты