живой памятник — куда ни кинь взгляд, везде ты найдешь отголоски самой страшной войны нашей Родины, хотя уже почти век прошел с тех событий. Из ветеранов в живых остались единицы, многое забылось, но все же уж слишком сильно переплелась война с этим местом, до сих пор то случайно, то нарочно напоминая о себе слабыми отголосками.

— Расскажи мне про твой хист. У нечисти он тоже у каждой свой? — спросил я.

Вообще мне казалось очевидным, что пока жиртрест рядом (кто знает, вдруг он решит сбежать), то этим надо пользоваться. Ты же не будешь смотреть только тик-ток ролики, когда у тебя под рукой все знания мира, скомпилированные в интернете? Хотя, в данном случае сравнение действительно не очень удачное.

— У нас по-другому. Это называется природная магия. На весь род одинаковая. Черти, вот, везучие, с ними в карты лучше не играть, русалки способны любого очаровать, а мы можем морок насылать. Не только мы, само собой, есть и посильнее нечисть, те же вии, но чем богаты…

— Ну, и как выглядит этот морок?

Витя не стал ничего говорить, лишь напучился, словно… находился в месте уединения. Я как раз доехал по перекрестка: направо Первомайская, куда мне и надо было, прямо — путь к железнодорожному вокзалу. Место, не сказать чтобы оживленное (у нас тут в принципе не особо людно), но пешеходы иногда попадались. Вот и сейчас один мужичок решил перейти дорогу. Причем, решил крайне уверенно, глянув прямо на меня и проворно зашагав на другую сторону.

Я так резко нажал на тормоз, что даже ногу свело. Только тут мужичок испуганно отпрыгну, почему-то перекрестился и побежал.

Сердце бешено зачастило, разгоняя адреналин в крови. Вдох, выдох, вдох, выдох.

— Виктор, — вкрадчиво поинтересовался я. — А ты часом не охренел⁈

— Миша, ты же сам просил, — пожал плечами жиртрест. — Я и показал. Спрятал нас так, что он и не заметил.

— А если бы я не успел оттормозиться?

— Да ладно, не жалко, это же чужанин.

Я так выразительно посмотрел на жиртреста, что тот невольно осекся. Понял, что ляпнул лишнего. Хорошо, что сзади посигналили, пришлось экстренно приходить в себя и трогаться с места. И весьма вовремя. Потому что во мне боролись противоречивые чувства. Всегда говорили, что людей бить нельзя. Но про нечисть же ничего не упоминали.

— Слышал такое, что кто не знает историю, вынужден все время повторять одни и те же ошибки? — сурово сказал я. — Вот сюда тоже такие приходили красивые и выглаженные, со штангенциркулями, которыми черепа измеряли. И у них одни люди были первого сорта, а другие второго или даже третьего. Сказать, что с этими красивыми и выглаженными стало?

Брюхач весь скукожился. Будто и правда уменьшился. После чего все же подал голос:

— Миша, да я же к чужанам нормально, просто у нас все так…

— А мы не все, — отрезал я. — С нового дня начинаем новую жизнь. Усек?

Витя быстро закивал. Мне вообще думалось, что он уже сам не рад, что со мной познакомился. Ничего, я из стажера Нечипуренко, у которого папенька в штабе служил, человека сделал. И из тебя сделаю.

Глава 4

К моему счастью, больше своих способностей брюхач не проявлял, поэтому до места мы доехали без всяких происшествий. Хотя, справедливости ради, пришлось сначала добраться до кабака Кирпича, а после уже вспоминать дорогу. Благо, на память я никогда не жаловался, а две рюмки коньяка не стали отягчающими обстоятельствами.

Вот за что люблю «Ниву» — так это за пренебрежение к изменяющимся условиям за бортом. К примеру, «Вишенка» даже не заметила, что дорога внезапно закончилась и началась пересеченная местность. Хотя, конечно, в какой-то момент остановиться все же пришлось — сквозь деревья машина проезжать еще не научилась.

Я выбрался наружу и расчехлил «Сайгу». Так, на всякий случай. Но мне, как и любому нормальному человеку, с оружием было сильно спокойнее, чем без него.

— Миша, может я лучше тут посижу? — предложил мне жиртрест.

— Что ты говоришь? — почти искренне изумился я. — Машина такая крохотная, я же не могу позволить, чтобы у тебя вдруг развилась клаустрофобия. Пойдем, тебе полезно гулять.

Витя со скорбью всего еврейского народа в глазах открыл дверь и выбрался наружу. Точнее скорее уж перелился через порог одной жирной каплей.

— Нам туда, — указал я. — Не отставай.

Выяснилось, что именно отставать как раз не входит в планы брюхача. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, он постоянно мельтешил рядом со мной, пару раз даже вполне себе не фигурально наступив на пятки. А еще то и дело оглядывался по сторонам. Вот действительно тюфяк тюфяком, но когда понял, что от его проворства может зависить благополучие, сразу включил живчика. У нас это называлось: «жизнь заставит и не так раскорячишься».

— Вроде здесь, — остановился я.

Витя в очередной раз налетел на пятки и тут же принялся извиняться. Но я уже не обращал на него особого внимания, осматривая местность.

Нет, точно здесь. Я ориентировался не только по сломанным веткам волчьей ягоды и выросшему холмику рядом, но какому-то внутреннему ощущению. Не знаю, как это объяснить, но словно я стал счетчиком Гейгера и внезапно очутился близ уранового могильника. Уж прости, мертвый рубежник, за такое ироничное сравнение.

— Молодец, все честь по чести сделал, — втянул жиртрест носом воздух.

— Кто сделал? Ты о чем?

— О твоем предшественнике, — указал брюхач на могилку. — Точнее о том, кто его похоронил. Мне всегда говорили, что хист для земли вроде как явление инородное. К примеру, почему рубежники так перед смертью мучаются? Не принимает их земля, пока силу свою не передадут. Но и после смерти тело, уже оскверненное промыслом, еще сорок дней является магнитом для хиста. А он же здесь буквально разлит, чувствуешь?

Я кивнул. Вот, значит, что так «фонило» вокруг. Те самые остатки промысла, ну, или хиста.

— Потому важно, чтобы всякий, кто хистом обладал, был правильно погребен.

— Это как, кремирован, что ли?

Мой вопрос слегка озадачил Витю. Он даже поднес палец ко рту и явно сбился с мысли.

— Вообще, это конечно, выход. Едва ли пыль после смерти в чьем-то обличье подняться сможет. Но лучше проще — надо положить мертвецу на грудь камень с нужным символом. А в него промысла чуть вложить, чтобы удерживал первые сорок дней. Поэтому и говорю, что все по чести сделал.

— А если камень не положить?

— Ну, может, и обойдется. Если рубежник слабый был, да промысел свой передал. А вот если хиста вдоволь