А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы — но об этом не хотелось думать.

Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.

— Сегодня? — переспросил он. — Хрен там. Всё забито журналистами.

— Дерьмо, — сказал я. — Знаешь какое-нибудь место?

— Можешь пожить в моём коровнике у мамы, — сказал он.

— В её коровнике?

— Не волнуйся. Коров там нет.

Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.

— Запирайте своих овец, — пробормотал Доминик. — Цирк приехал.

Он направил меня налево, вверх по переулку.

— Церковь вон там, — сказал Доминик. — Слева от нас — пасторский дом, паб — внизу, откуда мы приехали.

Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится пресса.

— Судя по прошлому опыту, — сказал Доминик, — старшие репортёры — в пабе, фотографы — возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.

— Есть где припарковаться?

— Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, — сказал он.

Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов — правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, — на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.

— Забросим их в коровник и двинем в зал, — сказал он.

Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.

— Вы, ребята, должно быть, очень любите своих коров, — сказал я.

— Славимся этим, — сказал Доминик.

Внутри было жарко, как в запертой машине, так что я быстро сбросил вещи у кровати и закрыл дверь. Доминик запер её и отдал мне ключ, но, вместо того чтобы вернуться через подъездную дорожку, мы направились к забору, где пара серых пластиковых ящиков и покрышка от трактора образовали импровизированный перелаз.

— Моей маме втемяшилось в голову, что для сельскохозяйственных построек не нужно разрешение на строительство, — сказал Доминик, с привычной лёгкостью перелезая через забор. — Она хотела сдавать его как гостевой домик.

Я перелез осторожно — не хватало ещё явиться на первый брифинг с дыркой на джинсах.

— А что насчёт разрешения? — спросил я.

— Думаю, надо ещё и фермером быть, — сказал Доминик. — Вы будете первым гостем.

Я последовал за Домиником по краю поля, которое, насколько я мог судить, тянулось по другую сторону густой изгороди, окаймлявшей переулок, ведущий из деревни. С другой стороны были слышны проезжающие машины, но их совершенно не было видно. Я оказался прав. Искать пропавших детей в таком ландшафте — настоящий кошмар. Судя по утоптанной почве, это была популярная у местных задняя тропинка. В те редкие случаи, когда в детстве я выбирался в британскую сельскую местность, мне, кажется, говорили не ходить по чужим полям.

— Это не общественная тропа, правда? — спросил я.

— Нет, — сказал Доминик, — но это старый фруктовый сад.

— Что и объясняет каменную стену по периметру, — заметил я.

— Совет купил этот участок под застройку, — сказал он, — его мамин дом был последним. Также выделили участок под новый приходской зал — он же общественный центр, — а остальное продали застройщику.

— Он положил землю в долгий ящик в надежде изменить условия разрешения на строительство, — сказал Доминик. Похоже, новый план состоял в том, чтобы построить дома люкс для приезжих — всё звучало до боли знакомо, — но местным удалось заблокировать его заявку.

— Они нашли лазейку, — сказал он.

Я спросил, в чём лазейка, но Доминик сказал, что предпочитает не спрашивать.

— Я получаю достаточно экологического стресса от парня, не хватало ещё получать его от мамы, — сказал он.