А ещё мои помощники сообщили, что сама теперь трётся на кухне. Вот, наверное, и отливает из общего котла, да по пути сюда добавляет мне секретного ингредиента.

Когда проснулся Кузьма, я обдумала, как быть уже и с тем поверенным. Вероятно, это нотариус. Попрошу ”благодетельницу” позвать его ко мне, мол, хочу сыну письмо написать прощальное. Не должна она меня ни в чём заподозрить. Если поможет с этим, за одно и на стряпчего посмотрю. Хорошо бы человеком оказался достойным, а коли нет, придется помощи искать.

– Вот это я поспа-ал! – потянулся мальчонка, и будто не было того плачущего малыша: к нам снова вернулся деловитый внимательный мужичок. – А ты и уборку сделала сама?

– Конечно. Нам тут недолго осталось, но не в грязи же жить, правда?

– Правда. У нас дома так чисто было, что я здесь первое время, пока мыться не научился, грязный ходил.

– Ну, мытье у нас с тобой на вечер запланировано. Как Ульяна эта уйдет, мы воды нагреем, намоемся, постель чистую постелим! – защебетала я воодушевленно.

– А взять-то её где? – он свел брови и глянул на меня, как на дурочку.

– Ты, как Харитонова придёт, скажи ей, что постель чистую надо, мол, мамка просила, чтоб умирать на свежем, – ответила я, планируя говорить с ней без Кузьмы.

– А ты ведь не будешь умирать? – замер он.

– Нет, конечно! Ты чего?! Мы же договорились: я притворяюсь, что все ещё болею, чтобы они ничего не заподозрили. Так побольше узнаем. Надо торопиться, Кузенька.

– Договорились, – он, наконец, улыбнулся своей детской, полной надежды улыбкой, а потом, снова посерьёзнев, добавил: – Ладно, разлеживать некогда. Пойду крупы раздобуду. Не хочу я их суп есть. И тебе больше не дам.

– И не будем. Будем притворяться, что едим.

– А дом тогда зачем убрала? Она ведь не узнает флигелёк! – вполне резонно заметил сынишка.

– Это ты, братец, правильно заметил! Это ты молодец! Погорячилась я. Скажем, что ты всё мыл. Я, мол, попросила перед смертью всё убрать.

– Не говори так больше, а…

– Обещаю. Просто думай, что это игра. Мы в неё играем, а они правил не знают и проиграют. Хорошо?

– Ла-адно, – протянул он и сполз с кровати.

«Вот увидишь, будет у тебя ещё детство, маленький. Будет у нас и дом, и кров, и средства. А этих тварей я просто так не отпущу. Узнают у меня, покажу им «Кузькину мать»! – билось в голове.

Глава 8

Помывку мы устроили, не дождавшись Ульяны – уж больно хотелось смыть с себя пот болезни и эту вонь. И вышла она не менее грандиозной, чем уборка: вода лилась рекой, мыло пенилось не хуже.

Кузьма попросил отвернуться, пока он спрячется в исподних штанах под водой. Я закатила глаза, но настаивать не стала – мужик есть мужик. Коли тут принято это, даже и хорошо!

Его медную, словно начищенный до блеска таз, голову я мыла два раза, потом мягкой тряпицей натирала тощие плечики, впалый живот и спину в синяках.

– Итак, верхнюю часть Кузьмы я помыла, надеюсь, нижнюю ты не обидишь? – уточнила я, поправляя свою растрепавшуюся причёску.

– Нет, справлюсь, – ответил мальчик важно и указал мне на дверь.

– Чтоб скрипел! – наказала я и вышла во двор.

Солнце уже начинало катиться к закату, в небе не было ни облачка.

Я стояла так минут, наверное, пять. Просто любовалась горизонтом, вдыхала запах остывающей после неожиданно жаркого для весны дня, слушала тихое и приветливое щебетание птиц.

– Всё, Кузьма чистый, будто полотенце пасхальное, – послышался голосок из-за приоткрывшейся двери.

– Заворачивайся в чистое и ложись пока под одеяло, – я направилась в дом, чтобы убрать за ним воду, вынуть из печи очередную пару котлов и помыться самой.

– Ещё чего! Я сейчас соберусь и воду вынесу. Ещё не хватало тебе руки свои ломать ведрами! – заявил парнишка, и дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

– Вот так, Алла Кузьминична, дожила до благой жизни – мужики начали ухаживать. Пусть маленький, а взрослых такой за пазуху заткнёт! – прошептала я себе под нос, всё больше и больше проникаясь к этому рыжему чуду теплом и нежностью.

Вёдра он выносил неполные. И перехватывать я их не стала. Одно плохо – чистые ноги опять были в пыли.

– А обувка твоя где, водонос? – спросила я, когда он в остатках воды помыл ступни и выплеснул воду из таза прямо с порога.

– Там, где и остальное всё. В доме…

– Это чего же? Почему не заберёшь? – я свела брови.

– А меня кто спрашивал? Они чего-то заплатили, чтобы, значит, уже дом занять, а ты чего взяла, то и ношу. Платье себе вообще брать не собиралась, – хмыкнув, заявил мальчик.

– А тебя к себе они когда забрать хотели? – поинтересовалась я, управляясь с чугунками из печи.

– Так… сказали, что пока доживаешь, я при тебе побуду. А потом, мол… только я это… не согласный.

– Так никто умирать больше и не станет. В какое время приходит эта… Ульяна?

– Да как солнце сядет. Говорит, мол, дел невпроворот. Да и дети у них совсем маленькие. Одно, что нянька есть, – недовольно бурчал Кузьма.

– Ладно, будет день, будет пища! Отворачивайся к стенке, пришло мое время мыться! – я проследила, чтобы мальчик лёг в свою постель, отвернулся к стене и принялся водить по трещинам на стене маленьким, но теперь хоть чистым пальцем.

Повесив свое одеяло на веревку, приспособленную, видимо, для сушки одежды, я перетащила за эту ширму корыто, приготовила воду в ведрах и, раздевшись, уселась в весьма неудобное корыто.

Тело как-то само справилось, и получилось это у меня слишком ловко. Мои прежние габариты, больные колени и спина не позволили бы мне повторить сей трюк в прошлой жизни. Да, я решила называть эту жизнь новой, а ту, настоящую, прожитую мною, назвала прошлой.

Ноги оказались ещё тоньше, чем я рассмотрела в первые минуты. Талия девичья,