проволоку и ржавую решётку едва угадывались очертания тёмного леса. Их гнусные крики и свист постепенно тонули в шуме крови в ушах. Я отключилась. Заставила себя не слышать, не чувствовать. Пусть себе лают. Мне всё равно. Единственное, что имело значение сейчас — это ритм шагов, жжение в лёгких и туман впереди, который скрывал всё. Нужно было просто бежать. Вперёд. Сквозь боль, сквозь унижения. Просто бежать.

— Номер сто пять и сто девять! Вы не расслышали приказ? Бегом марш! — ледяной голос командира рассек воздух.

Небольшая, едва заметная улыбка коснулась моих губ. Пусть мелкая, но победа.

Я надеялась, что командир, увидев моё рвение, кивнет и отпустит. Но вместо этого он лишь злобно зыркнул на меня, и в его взгляде я прочла не одобрение, а раздражение. Он небрежно достал из кармана куртки сигарету, чиркнул зажигалкой, и яркая вспышка осветила его резкие черты на мгновение. Из его губ вырвалось облачко едкого дыма, которое медленно растворилось в ядовитом тумане. «Как будто в воздухе и так недостаточно отравы,- с горькой усмешкой подумала я.- Почему бы не усугубить?».

Командир неотрывно следил за мной, в то время как два парня, толкаясь и ругаясь, как испуганные школьники, рванули в бег. Я первая отвела взгляд, уставившись в землю перед своими стоптанными ботинками. Не нужно нарываться. Не нужно встречаться с ним глазами.

«Тихая и незаметная. Тихая и незаметная», — затвердила я про себя, как мантру, пробегая очередной круг. В этом была моя единственная стратегия выживания. Стать тенью. Стать никем.

На десятом круге ноги подкосились сами собой. Земля ушла из-под ног, мир опрокинулся, и я с глухим стухом грохнулась на сырую, утоптанную землю. В ушах стоял оглушительный звон, а в легких тлели последние угольки воздуха. Мимо, тяжело дыша, промчался Сто пятый. Его лицо, полное тупого, звериного торжества, на мгновение скользнуло по мне. Надо же, какой герой — обогнал девчонку.

Стиснув зубы до хруста, я поднялась. Снова заковыляла, превращая бег в жалкое, уродливое подражание движению.

— Сто шесть, достаточно. В казарму.

Голос командира прозвучал ровно, беззлобно. Не гнев, не одобрение — ледяная, тотальная усталость. Будто я — надоедливая муха, которую он наконец отмахнул рукой.

Я не удостоила его взглядом. Не проронила ни звука. Просто развернулась и поплелась прочь. Длинное, металлическое укрытие десятого отделения маячило впереди уже не тюрьмой, а желанным укрытием в этом аду.

Единственной мечтой было рухнуть на свою койку, вжаться в тонкое, вонючее одеяло и провалиться в небытие. Мне совершенно плевать на липкую грязь на униформе, на едкий запах пота, исходивший от меня. Я на пределе. Тело требовало отдыха — сна, который стёр бы всё, хотя бы на пару часов.

Я с трудом отодвинула тяжелую конструкцию, служившую дверью, — металлические листы, грубо прикрученные к ржавой арматуре. Шум, царивший в казарме секунду назад — гул голосов, скрежет, — оборвался на полуслове. Я шагнула внутрь, и на меня обрушилась стена полной тишины. Все сразу уставились на меня.

Мужчину, с койки по соседству, скривило отвращение.

— Я уж думал, тебя на кухню определили, —сипло бросил он. — Там бабам самое место.

По помещению прокатилась волна сдержанного, одобрительного смеха. Не присоединился к ним только «Солнышко». Он сидел на своей кровати, уставившись в пол, словно пытался исчезнуть из этого места, хотя бы в своей голове.

Я просто закатила глаза, истощение перевешивало даже гнев. Не глядя на них, я дошла до своей койки и рухнула на неё лицом вниз, как подкошенная.

 

8. Драка

Блаженная пустота сна накрыла меня с головой. Жёсткие доски под тонким матрасом, отсутствие подушки — всё это растворилось в бездонной усталости. Тело, доведённое до предела, наконец-то отключилось, и ничто больше не имело значения.

Пока в мою спину не впились тысяча ледяных игл.

Я резко подскочила на койке, содрогаясь от шока. Холодная вода залилась за шиворот, промокшая одежда липла к коже, а с волос струились ледяные ручейки. Сознание металось в тумане, не в силах понять, где я. Пока взгляд не наткнулся на злорадную рожу лысого. Он стоял над моей кроватью, с пустым ведром в руках, и его тупое лицо расплылось в ухмылке.

— Умойся, ущербная. От тебя за версту воняет потом и гнилью, — сипло прошипел он.

Что-то во мне надломилось с тихим хрустом. Не страх, не унижение — слепая, всепоглощающая ярость, застившая глаза кровавой пеленой. Тишина и покорность? Нет. В этом аду тебя съедят заживо, если не показать клыки!

Я молниеносно поднялась на ноги и с рывком прыгнула на него, повалив с ног. Он грохнулся на спину с глухим проклятьем, опешив от такой реакции. Он по всей видимости ждал от меня слёз, покорности.

Пока этот урод приходил в себя, я со всей дури врезала ему кулаком в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу — хруст кости отдался в костяшках пальцев коротким, влажным щелчком.

Из его ноздрей хлынула тёмная струя крови, растекаясь по щекам и губам. Но его чёрные, пустые глаза не выразили боли — лишь дикий, хищный блеск. Ему словно понравилось.

Ответный удар последовал мгновенно. Он швырнул меня с себя, я ударилась спиной о чужую койку и, пытаясь отползти, поняла: бой только начинается. И пощады не будет.

— Все видели, что это она первая напала? — поднявшись на ноги, он широко раскинул руки, апеллируя к толпе. Его голос стал громким, уверенным, как у зазывалы на представлении.

Казарма ответила гулким рёвом одобрения. Он победно ухмыльнулся, обнажив зубы, испачканные кровью, стекавшей с носа. Его улыбка была кровавой и безумной. Он медленно двинулся в мою сторону, и каждый его шаг отдавался в тишине, наступившей после общего крика.

Долго думать не оставалось времени. Я подскочила на ноги, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Я готова драться. Да, наши весовые категории несопоставимы — он высокий и жилистый, а я — щуплая девчонка. Но в его худобе таилась змеиная гибкость, а в моей — отчаяние загнанного зверька. Это могло сыграть мне на руку, если только он не вырубит меня одним ударом.

— Ох, вы только посмотрите! — он фальшиво рассмеялся, и его глаза, словно у голодной акулы, блестели мокро и неприятно. На его гимнастерке я наконец разглядела номер: сто два. — Она собирается со мной драться. Ну давай, попробуй. Я тебя одной левой размажу по