— A terra também cheira — «Земля тоже пахнет», — сказала она. — “But it is honest.” — «Но это честный запах».

Шутка была понята. Атмосфера разрядилась окончательно.

После чаепития Екатерина проводила гостей спокойно, без спешки. Она знала: главное уже произошло. Слова сказаны. Нити протянуты.

Когда комната опустела, она осталась одна. Подошла к столу, собрала чашки, остановилась, глядя в окно. Сад был залит мягким дневным светом. Розы качались от слабого ветра.

Она подумала о том, как странно складывается жизнь. В XXI веке она бы назвала это нетворкингом. Здесь это называлось иначе — или вообще никак. Но суть оставалась той же.

Инеш вернулась с подносом.

— Elas confiam em você — «Они вам доверяют», — сказала она.

— Ainda não — «Пока нет», — ответила Екатерина. — Mas elas já não têm medo — «Но они уже не боятся».

Это было важнее.

Вечером Екатерина сидела с кружевом. Тонкая нить ложилась в узор послушно. Руки двигались уверенно, без спешки. Рядом лежал дневник — уже не тот, что принадлежал предшественнице, а её собственный, с аккуратными записями.

Она писала о женщинах. О разговорах. О том, как власть любит шум, а влияние — тишину.

Иногда она думала о Португалии. Не с тоской, а с любопытством. Как там сейчас? Какие розы цветут? Какие женщины ждут слов, которых никто не произносит?

Она не знала, сколько ещё пробудет здесь. Не строила планов. Но внутри у неё было спокойное ощущение: что бы ни случилось дальше, она готова.

И если однажды ей придётся покинуть этот двор — она уйдёт не как брошенная жена, а как женщина, которая умеет видеть, слышать и помнить.

А это — гораздо опаснее, чем кажется.

Екатерина вышла в коридор ближе к полуночи. Не потому, что не могла уснуть — сон приходил к ней теперь ровнее, чем в первые недели, — а потому, что в этот час дворец говорил правду громче всего. Днём люди умели держать лица, ночью — уставали.

Свечи в коридорах горели неровно, коптили. Воск стекал по подсвечникам, запах был густой, как дым. Екатерина шла медленно, босыми ногами ступая на ковёр, чтобы не слышали шагов. Она не пряталась. Она просто не хотела быть замеченной. Это разные вещи.

За поворотом она услышала смех. Женский. Потом мужской голос, чуть пьяный. Обрывки фраз. Екатерина остановилась у стены, слушая, не приближаясь.

— “She thinks herself a queen,” — сказал кто-то. — «Она считает себя королевой».

— “She is a queen,” — ответил другой голос с усмешкой. — «Она и есть королева».

— “By contract,” — добавили. — «По договору».

Екатерина почувствовала лёгкое тепло в груди — не обиду, не гнев, а странное удовлетворение. Значит, они произнесли её название вслух, даже если не знали, что это звучит именно так.

Она пошла дальше. В одном из боковых проходов стояли две служанки, переговариваясь шёпотом. Увидев Екатерину, они замерли. Она остановилась, посмотрела на них спокойно.

— Boa noite — «Доброй ночи», — сказала она мягко.

Они поспешно сделали реверансы.

— Boa noite, senhora — «Доброй ночи, госпожа».

Екатерина прошла мимо, не задавая вопросов. Она знала: если служанка хочет рассказать — она расскажет сама. И чаще всего это происходило не в момент, когда ты спрашиваешь, а позже, когда ты делаешь вид, что тебе всё равно.

Наутро её разбудили рано. Двор готовился к приёму. Праздник был не крупным, но достаточным, чтобы все снова надели лица.

Екатерина сидела у зеркала, пока ей заплетали волосы. В отражении она видела своё лицо — спокойное, слегка бледное от английского света, но уже уверенное. Она больше не выглядела потерянной.

— Hoje vai ser barulhento — «Сегодня будет шумно», — сказала Инеш.

— Então nós будем тихими — начала Екатерина по-португальски и вдруг, не удержавшись, вставила русское слово, которое всплыло из памяти XXI века так неожиданно, что она сама чуть напряглась. Она тут же исправилась: — Então nós будем… silenciosas — «Тогда мы будем… тихими».

Инеш не заметила странности. Она просто кивнула.

В большом зале было людно. Запахи смешались — духи, пот, воск, жареное мясо, табак, влажная шерсть. Екатерина знала: в такой смеси легче потерять нить разговора, но легче и спрятать себя. Она выбрала второе.

Карл появился позже всех. Как всегда — с шумом и уверенной улыбкой. Он прошёл мимо Екатерины, остановился на секунду.

— “You look well.” — «Вы хорошо выглядите».

— Obrigada — «Спасибо», — сказала она и добавила спокойно: — “Thank you.”

Он кивнул, будто отметил галочку в списке обязанностей, и двинулся дальше — туда, где смех был громче.

Барбара появилась почти сразу после него. Она больше не была беременной — живот исчез, фигура снова стала резкой, уверенной. Но в её лице появилась новая жёсткость, которой раньше не было. Екатерина заметила это сразу. Власть фаворитки держится на внимании. А внимание мужчины — вещь непостоянная.

Барбара подошла к группе дам, сказала что-то громко. Дамы засмеялись. Потом Барбара резко повернулась, сделала шаг — и её каблук зацепился за край ковра. Она пошатнулась и едва не упала, ухватившись за ближайший столик.

Казалось бы, мелочь. Но мелочи во дворце были событиями.

Кто-то ахнул. Кто-то прикрыл рот. Кто-то сделал вид, что ничего не видел. Екатерина почувствовала, как по залу прошла волна — тихая, но ощутимая.

Барбара выпрямилась, лицо её на секунду исказилось — не болью, а унижением. Она быстро рассмеялась, пытаясь превратить это в шутку.

— “These carpets are treacherous,” — сказала она. — «Эти ковры коварны».

Смех был уже не таким искренним. Екатерина опустила глаза, чтобы не встретиться с чужими взглядами. Но внутри у неё возникла сухая, почти профессиональная мысль: если ты падаешь, важно, кто первым протянет руку.

И она увидела, что Карл не протянул.

Он даже не посмотрел в ту сторону.

Это была не трагедия. Это была политика.

Позже, когда зал начал пустеть, к Екатерине подошла одна из её дам — та самая вдова, умная и сдержанная.

— “You saw it,” — сказала она тихо. — «Вы видели».

Екатерина посмотрела на неё спокойно.

— “Many saw,” — ответила она. — «Многие видели».

— “But you understood,” — добавила вдова. — «Но вы поняли».

Екатерина улыбнулась едва заметно.

— Entender não muda nada — «Понимание ничего не меняет», — сказала она по-португальски, и тут же перевела: — “Understanding changes nothing.”

Вдова кивнула. Она была из тех, кто понимает подтекст даже без перевода.

Вечером, когда дворец успокоился, Инеш принесла Екатерине чашку горячей воды и чай.

— Elas