погибнут с честью за Отечество, Героями, чем проживут долгую жизнь, как этот оболтус Юрка Васильев.

Бабушка замолчала, потом отмахнулась:

– Ой, грех-то какой баю, дура я старая. Нельзя ни на ком «крест» ставить. Может человек-то и исправится ещё, всяко в жизни бывает. Да и годков ему ещё немного. Есть время одуматься.

– Что-то не верю я, бабушка, что Юрка исправится, – с сомнением хмыкнула Варя.

– Пёс с ним. А нам с тобой есть чем гордиться и ради чего жить. Вон, – бабушка указала кивком головы на портреты, – Как они на нас глядят-то. Так что, нельзя нам унывать, Варюха. Мы и за них и за себя живём. И не знаешь, где они «наши» минуты, а где уже «ихни». Вот эдак-то нюни распустишь, а может это как раз матушкина минутка была. «Вот те раз», – всплеснёт она руками, – «Разве я такая плакса была?».

Варя улыбнулась.

– А расскажи, какая мама была. И про папу расскажи. И про деду с дядей…

И бабушка в который раз принялась сказывать ей о тех, кто зорко следил за ними со стены, завещая быть счастливыми во имя жизни, во имя любви, во имя памяти.

Вот и сейчас Варя в который раз наблюдала за бабушкиной молитвой и размышляла – и как она так умеет, за всё благодарить? Она бы тоже очень хотела научиться такому. Да видно, не так-то легко это даётся. Вдруг в окошко легонько стукнули.

– Кто бы это на ночь глядя? – бабушка отогнула край занавески, – Ба, никак Любаня пришла. Варя, ступай-ко, отвори ворота.

Варя шустро вскочила со стула и помчалась во двор, подгоняемая любопытством. За воротами и правда стояла тётя Люба Баранчикова, что жила в красивом зелёном доме с всегда начищенными до блеска стёклами, восхищавшими Варю. Одно время она даже засомневалась – есть ли вообще там стёкла, или одни рамы? До того они были прозрачными, без единого пятнышка и паутинки.

– Ой, Варюшка, привет. Бабуля дома ли?

– Дома, проходите. Мы уже спать собирались.

– Да… припозднилась я, уж простите.

– Ничего, идёмте в дом. Бабуля уже вас ждёт.

– На-ко, это тебе от меня гостинец, – тётя Люба сунула её в руки корзиночку завязанную полотенцем, из которой умопомрачительно пахло выпечкой так, что Варя, до того клевавшая носом, тут же забыла про сон и у неё потекли слюнки.

– Там ватрушки с творогом, нынче пекла, – пояснила гостья.

– Ох, спасибо, – протянула довольно Варя.

Войдя в избу, тётя Люба первым делом извинилась за столь поздний визит, на что бабушка махнула рукой:

– Коль пришла, значит, нужда была, сказывай, чего стряслось. Ведь не просто так пришла?

– Не просто, – согласилась тётя Люба, присаживаясь на табурет к столу, – Ой, баба Тоня… Как сказать-то не знаю. Да ещё Васильев этот… Караулит всех. Видать, времени много, коли за всеми успевает следить. Вот уж я и дождалась, покуда стемнеет.

– Да не тяни ты, чего оправдываться, говори как есть.

– Дело такое. Хворать я стала. И сама не пойму что болит. Вроде и не болит ничего вовсе, а всё одно – плохо мне. Тоска какая-то разом навалится, усталость, что и сил нет никаких. Утром встаю – будто всю ночь на мне черти воду возили, ещё ничего не сделала, а уж устала. Да и дома ерунда какая-то. На ровном месте то прохудится что-то, то разобьётся, то прольётся, даже вот, как объяснить тебе не знаю, баб Тонь. Серое всё какое-то. Я ведь даже к врачу съездила, в район, проверилась. Всё, говорит, у тебя отлично. Оно, конечно, и, слава Богу. Только что тогда происходит? Волосы у меня клочьями полезли, от косы вон одни куцые кыкыши остались. В зеркало даже глядеться не хочу, кажется мне, будто на меня оттуда старуха какая-то глядит. Уж думала – с ума что ли схожу? Ванька, сынок-то наш, то ногу подвернёт, то с дерева упадёт. Да что ты станешь делать! На работе у моих коровушек надой упал! Васильев премию снял в этом месяце. А ведь я всегда больше всех молока с моими бурёнками колхозу давала! И коровки по-прежнему едят хорошо, и чувствуют себя тоже вроде неплохо, весёленькие, уж я-то вижу. А молока чуть не в два раза меньше стало! И что с чего взялось, ума не приложу. Саня тоже, муж-то мой, нервенный сделался, всё ему не так. Сроду таким не был. Может это того… контузия сказывается? Но как всё остальное объяснить? Вот я думала, думала и решила к тебе идти. Неладно тут что-то. Сердцем чую. А ты в этих делах разбираешься, все знают. Помоги мне, а баба Тоня? Я тебе век благодарна буду.

Баба Тоня слушала, не перебивая, наблюдая, как Варя хлопочет, накрывая на стол, и раскладывая в тарелку свежие ароматные ватрушки, разливает по блюдцам мёд и варенье из ирги. А когда Люба замолчала, ответила:

– Стяг на тебе, девонька.

– Что это такое? – испугалась Любаня.

– Крадут с тебя удачу твою, на себя стягивают. Позавидовал тебе кто-то сильно, Любаша. Подумай сама, кто бы это мог быть.

Та притихла, поглаживая подбородок. Встрепенулась.

– Танька. Точно она. Мы с ней работаем вместе. Она всегда на моих коровок завидовала, у неё-то не получается столько надоить. Вот и злится. А я что? Я ведь не нарочно, я просто бурёнок своих люблю. Вот и они мне добром отвечают.

Но бабушка покачала головой:

– Не она.

– Не она? Хм… Тогда Вера Стожкова. Она всё время меня к своему Петьке ревнует. А на что он мне? Подумаешь, сто лет назад в школе за косички меня дёргал.

– Нет, Любаня. И не Вера это.

– Тогда и не знаю, баба Тоня. Да ты, никак, сама уже ответ видишь? Так?

– Вижу. И даже скажу. Только чтобы чур – войну мне в деревне не начинать. Виду этому человеку не показывай, что узнала про неё. Лишнее это. Простить надо. Только в дом не пускать и душу не открывать больше, покуда человек не переменится. Сестра это твоя родная.

– Анька?! – ахнула Люба и зажала рот ладошкой, – Да ты точно ли знаешь, баб Тонь?

– Я слов на ветер не кидаю, и ежели не уверена – никогда зря не скажу. Я и сейчас бы не сказала, но без этого толку от моего лечения не будет. Стяг и дальше продолжится. Нужно пути отрезать от крадника.

– Да как же так-то, ведь сестра она мне.

– А ты для чего ей всё подряд рассказываешь, всем хвалишься?

– Да я не хвалюсь, я ж от радости поделиться…

– Радостью надо знать с кем можно, а с кем нельзя делиться. Иным-то наша радость хуже пареной редьки. Жжёт да душит. Вот и Анна так тебе позавидовала, что не побоялась к какой-то знающей чёрной ведьме сходить. Да твою удачу себе перетянуть. Оттого всё у тебя и идёт прахом.

– Что ж делать? – Люба совсем растерялась.

– Вот что. Ты ко мне завтра в то же время приходи. Всё сделаем, как надо. А пока рот на замок и молчок. Никому ничего не сказывай. И Анне виду не подавай, это самое главное.

– Хорошо, баба Тоня, – заверила Люба.

– Давай чай пить, а завтра жду тебя. На луг пойдём.

Глава 9

У деревенской лавки было шумно. Возле двух лавочек, в виде переброшенных через приземистые пни досок, отшлифованных за годы многими задами, собралась толпа молодых женщин, детей, стариков и подростков – всех тех, кто не занят был на колхозных работах в это дневное время. Варя, гоняющая по улице мяч, завидев земляков, столпившихся вдалеке, тоже поспешила туда. А ну как в магазин что-нибудь эдакое завезли?! К примеру, конфеты «дунькину радость». Кругленькие такие, карамельные, а надкусишь – внутри кисленькое яблочное повидло. Но Варя так не ела, она смаковала, медленно рассасывая и перекатывая сладкий шарик во рту, пока он не истаивал до того, что становился тонким-тонким, и вот, наконец, стенка его лопалась и начинка оставалась на языке терпкой яблочной пастилкой, почти такой же, как у бабушки. Баба Тоня делала пастилу из аниса