История игрушек - Максим Андреевич Далин

Макс Далин

История игрушек

…Там был верблюд, и выкрашенный слон,

И два утенка с длинными носами,

И дед-мороз — весь запылился он,

И кукла с чуть раскрытыми глазами,

И даже пушка с пробкою в стволе,

Свисток, что воздух оглашает звонко,

А рядом, в белой рамке, на столе

Стояла фотография ребенка…

Д. Алтаузен

Если в городе есть космопорт, то есть и барахолка, можете мне поверить.

Это значит, что город достаточно большой, достаточно старый и там бывает достаточно много разного народа. А если город, вернее, космопорт, стоит на перекрёстке путей, если он — транспортная развязка космических трасс, если там и ТП-узел есть, то там роскошная барахолка. Майский день, именины сердца. Важная достопримечательность, не менее ценная в своём роде, чем музеи или театры.

И если мы стоим в таком порту хоть несколько часов, то на эту барахолку я загляну. Экипаж уже понял и привык, никто даже ржать не будет. Штурман спросит потом: «Как добыча, док?» — а боцман спросит: «Ты, часом, не особо тяжёлую штуковину припёр, Алька? И с габаритами у неё как? Всё боюсь, что ты когда-нибудь какую-нибудь дуру приволочёшь, которую мы не поднимем». Надо будет его очередной раз успокоить: лишнего места в трюме мне не надо. Добыча обычно умещается в нише над моим рабочим столом в каюте.

А стюардесса Ланочка раньше говорила: «Ну и зачем тебе эта ерунда? Раз уж ты всё равно там шляешься, то уж искал бы что-нибудь антикварное и ценное. Или экзотическое. Ты на какой-нибудь такой барахолке когда-нибудь видел старинные украшения с Лави? Те, знаешь, которые из панцирей каменных жужелиц выпиливают? Или вот — шёлк древний, нги-унг-лянский, с рисунком? Веера там, ширмы…» Теперь помалкивает.

Прежде здорово идеализировала барахолки, а сама о старинных и экзотических вещичках только читала в популярных статейках, в инфодиректории. Но я, конечно, много чего там видел. Как-то раз купился на эту болтовню и притащил Ланочке такой веер, настоящий веер с нгишного Севера, когда-то бывший подарком от влюблённого — с двумя, назовём их так, фениксами, летящими друг другу навстречу. Только Ланочке совсем не понравилось: древний шёлк, седой от времени, не так блестит, как новый, синтетический на сувенирах для туристов, и вовсе не яркий: вышивка выцвела до белёсого оттенка сухого песка. И пахнет от него… своеобразно пахнет, скажем так. Тлением, очень старым деревом, чуть — плесенью, еле-еле уловимо — какими-то нгишными благовониями. Не модные духи, конечно.

Он нашу милую Ланочку почти напугал, этот веер. От него уж очень явственно несло древним и чужим. Простой душе рядом с древним и чужим тяжело, душно — слишком чувствуется, что над такой штуковиной время как-то застаивается, замирает. И ничего сувенирного тут нет — ни броского, ни шикарного, хвастаться вроде нечем. Дорогая и очень странная штуковина. Не похожа на рекламный глянец.

Ланочка только и смогла сказать про этот веер: «Фу, просто старая рухлядь! В лучшем случае, развлечение для чокнутых коллекционеров редкостей». А я не могу его так воспринимать: он слишком много видел и слишком отчётливо об этом говорит, этот веер. Кто-то целовал его и клал под подушку. Кто-то водил кончиками пальцев по стихотворной строке, написанной полуосыпавшейся от времени тушью: «Мои мысли летят к тебе». Но эта любовь, которой уже лет двести, а то и триста миновало, только добавляет дрожания времени над старым шёлком — как дрожит воздух в сильный зной. О ней и о возлюбленных, уже давно покинувших юдоль, Ланочка знать не хочет — это её грузит.

И в результате возвращённый мне веер лежит в той же самой нише, рядом с другой вещицей, соотечественницей и ровесницей своей — фарфоровой куклой. Кукла одета как Дитя, без признаков пола; ставшая от времени пепельной коса — из шёлка-сырца, бледное личико выражает решимость и отвагу, блестят глаза из тёмного агата. Трещинка через щёку — как шрам от тренировочного клинка. Фарфоровый кулачок сжат — и в нём дырочка для эфеса игрушечного меча. Дырочка окружена сеткой трещин — мечом понарошку рубились.

Кукла не стояла на комнатном алтаре или на подставке, она была любима ребёнком, в неё основательно поиграли. Длинный кафтан потрёпан, заметно, что кое-где старый шёлк разъезжался по шву — и его зашивали нитью в тон, старательно и неумело. Когда-то её таскал с собой условный пацанёнок-нги — ещё до того, как начал задумываться о всяких там веерах и возлюбленных. Наверное, в поединки играл… но нги тяжело понять, будь они детьми или взрослыми.

Откровенно говоря, меня больше интересуют человеческие дети. Их следы в безбрежном потоке времени, захлёстывающем Вселенную. Их я легче отслеживаю и понимаю.

По старым игрушкам.

Магадан — порт большой, отлично оборудованный, серьёзный транспортный узел. Названием он обязан чьему-то извращённому чувству юмора: первый порт на землеподобной планете с очень суровым климатом. Место для него выбрали оптимальное: в тёплое время года ртутный столбик иногда с трудом, но переползает за отметку в пять градусов Цельсия, а в холодное — плевки хоть и замерзают на лету, но случаются милые оттепели с ясным зелёным небом и хрустким незлым морозцем. Здесь можно работать без скафандра и дышать местным воздухом, да и сила тяжести комфортная — чуть даже поменьше земной.

Экипаж первооткрывателей состоял из наших, американцев и немца — и они дружно окрестили планету Сибирью. А уж назвать первый порт Магаданом было делом очевидной ассоциации, тем более что настоящую Сибирь и настоящий Магадан отважные первопроходцы видели в лучшем случае на видео.

Официальная часть города с парадным проспектом, торговыми и развлекательными центрами, отелями и лучшими жилыми кварталами смотрит на небеса через незамерзающий полимер вечной кровли. Под куполом тепло. Там, в контейнерах с подготовленным грунтом, растут акклиматизированные деревья, там, кроме людей, живут завезённые для радости с Земли воробьи, синички, снегири, вороны и вездесущие голуби — там очень уютно.

Купол, построенный ещё в начале колонизации этого мира, когда-то закрывал город целиком, но Магадан вырос из него, как ребёнок из старой уютной одёжки. Технические службы, предприятия и прочие заведения, не добавляющие воздуху чистоты, давно вынесены на мороз, за пределы крыши. Агрокомплекс притулился рядом, достроив свой собственный маленький купол; растения в нём — зелёный взрыв, вся конструкция напоминает крохотный настольный садик в баночке — только в