для него есть готовая квартира, а теперь он остановился а 1'hotel ganni». На этом донесении имеется собственноручная пометка императрицы: «Как г. де Мейлан обеспокоен дорогою, то сегодня и завтра дать ему на отдохновение, а между тем можешь, увидясь с ним, условиться. Лучшее и менее омбража подающее может быть, чтоб воскресенье представился яко вояжер, а там ему назначу час в Эрмитаже со мною поговорить после обеда, во вторник, что ли».

В действительности первое представление Сенака состоялось несколькими днями позже, а тем временем, даже еще не повидав его лично, Екатерина поспешила назначить ему содержание по 500 рублей в месяц. Помимо щедрости императрицы, нельзя и на этот раз не отметить той исключительно любезной формы, в которую она умела облечь оказываемые ею благодеяния. «В ответ на вчерашнее письмо ваше, которое мне сейчас передали, – писала императрица, получив изъявления благодарности Сенака, – скажу вам, что я должна была сделать то, что сделала: вы приехали сюда для меня; положение вашей родины в настоящую минуту не таково, чтобы кто-нибудь мог знать достоверно, чем, в сущности, он там владеет; между тем в Петербурге вы имеете ежедневные расходы, и я знаю, что тут все очень дорого… Попрошу вас на наступающей неделе приехать сюда, где скажу вам устно, что помешало мне видеть вас ранее. Я подарила несколько дней болтунам, чтобы приостановить их болтовню».

Как показывают последние слова этого письма, приезд Сенака де Мейлана возбудил любопытство придворных и дипломатических кругов. О нем действительно говорили не только в Петербурге, но и за границей, стараясь угадать, не скрывается ли за этим приездом какой-либо дипломатической интриги. Гримм убедительно просит императрицу сообщить ему «истинные причины путешествия Сенака», правда ли, что он назначен ее историографом с годовым содержанием в 5000 рублей? «Очень неприятно, – прибавляет он, – когда вас постоянно спрашивают, а вы принуждены отвечать, что ничего не знаете». – «Г. Сенак де Мейлан предложил свои услуги приехать сюда в качестве литератора, желая заниматься историей, – отвечает Екатерина, – пока он еще не состоит у меня на службе, но это человек, с которым очень приятно беседовать». В особенности заинтересовался приездом Сенака официальный представитель Франции в Петербурге, Жене. Вначале он не придавал приезду Сенака особого значения и объяснял его просто желанием «лично познакомиться с Екатериной, для того чтобы изобразить с натуры эту великую личность и собрать материалы по русской истории». Эти побуждения представлялись ему настолько естественными и похвальными, что он готов был считать их истинными. Однако два дня спустя он уже передает слух о том, что Сенаку будет поручено заняться устройством русских финансов. Мысль о том, что эмигрант, враг установившегося во Франции строя, может занять в России влиятельное положение, его не на шутку беспокоит. «Г. де Мейлан получил недавно вознаграждение в 1000 рублей, – пишет он еще несколькими днями позже, – независимо от составленных им проектов по улучшению русских финансов, он, говорят, имеет секретный план, касающийся Франции, который он представит лишь по заключении мира с турками; он часто видит императрицу, имея возможность говорить ей без посредников все, что он хочет, и положение его таково, что русские министры серьезно озабочены вопросом, каким бы способом его удалить».

Барон Фридрих Мельхиор Гримм. Гравюра XVIII в.

Тревоги французского поверенного в делах были совершенно напрасны: русские министры не имели никакого основания изыскивать меры к удалению Сенака де Мейлана, ибо ни о каком вмешательстве его в государственные дела не могло быть и речи. 5 мая Сенак де Мельян был представлен императрице в Эрмитаже, а на следующий день имел с ней продолжительный разговор. Первое впечатление императрицы было весьма благоприятным. Сенак воспользовался случаем, чтобы среди разговора вставить несколько слов о своих надеждах более прочно обосноваться в России, и по-видимому эти заявления были приняты Екатериной вполне благосклонно. «Я попрошу вас зайти ко мне в какой-нибудь день на будущей неделе, и тогда вы мне скажете то, что, как вы полагаете, вы забыли мне сказать, – пишет ему императрица после этого первого свидания. – Вы, впрочем, совершенно свободны принимать или не принимать звания и должностей, как вам будет угодно, и вы, конечно, не усумнитесь в том, что я умею ценить ваши заслуги и ваш ум». В этом же письме императрица благодарит его за присылку сравнения ее с собором Св. Петра в Риме.

Сенак решил действовать лестью и, желая создать нечто совершенно необычайное, достойное его гения, не нашел ничего лучшего, как написать «Письмо к подруге», в котором он на протяжении нескольких страниц, в самых выспренных выражениях сравнивает русскую императрицу с собором Св. Петра в Риме. Нельзя себе представить ничего более вымученного, более натянутого, как это произведение, единственное, которое Сенак удосужился написать за все время своего пребывания в Петербурге. «Собор Св. Петра известен на весь мир, – читаем мы в этом замечательном сочинении, – об нем составилось представление, как о чем-то великом, и все же при виде его всякий бывает поражен. Слава Екатерины превосходит все, что было напечатано о государях, самых достойных управлять людьми, и все же всякий, приближаясь к ней, убеждается, что она выше того мнения, которое он об ней имел» и т. д.; в таком духе, без малейшего проблеска остроумия, написано все письмо. Трудно понять, как человек, несомненно, обладавший известным литературным вкусом, как доказывают его другие произведения, мог написать подобную пошлость и не сумел найти более удачной формы, если уж непременно хотел польстить Екатерине.

Императрица, впрочем, оценила это произведение по достоинству. «Что касается сравнения с собором Св. Петра, то я скажу вместе с обершталмейстером Нарышкиным, что оно не стоит и десяти су», – пишет она Гримму.

Но это неудачное выступление Сенака не было поставлено ему в вину. В ответ на тяжеловесные комплименты Сенака Екатерина послала ему свою собственную характеристику, написанную ею самой. Несколькими яркими штрихами легко и непринужденно, без самовосхваления, но и без всякой деланой скромности, императрица набросала свой портрет. Она не приписывает себе творческого ума и признает, что встречала множество людей, в которых находила, без зависти, гораздо более ума, чем в себе самой, ее всегдашним желанием было содействовать благу государства. «Несмотря на мою природную сговорчивость, я умела быть упрямой или твердой – назовите это как хотите, когда мне казалось, что это нужно. Я никогда не стесняла ничьего мнения, но при случае держалась своего собственного… Я никогда не была злопамятна… Вообще, я люблю справедливость, но придерживаюсь того взгляда, что безусловная справедливость не есть справедливость и что лишь относительная