мне удалось различить темные силуэты, а когда я окончательно прозрел, то просто обалдел от невиданного скопления народа, толпящегося на волнорезе и вокруг. Наверное, отдыхающие сбежались со всего побережья от Гагр до Сухуми. На меня показывали пальцами, смеялись, что-то весело говорили друг другу, я узнавал голоса, доносившиеся ко мне в подводную темницу, и мог теперь рассмотреть этих заботливых людей. Краснолицый, коротко стриженный дядька в плавках защитного цвета рокотал голосом «майора»:

– Ну что, диверсант-подводник, три наряда вне очереди! Такую кашу заварил!

– Не трогайте ребенка, у него сейчас депрессивный шок! – укоряла его маленькая кудрявая дама со строгим врачебным лицом.

– Эх, елки-моталки, а я уже и кран нашел! – со знакомой хрипотцой сокрушался жилистый дядька с синим профилем Сталина на груди.

В толпе я не сразу заметил тетю Валю, на ее осунувшемся лице было плакатными буквами написано: «Больше мы тебя, паршивца, с собой никогда никуда не возьмем!» Рядом с ней стоял насупленный Башашкин, постукивая костяшками кулака в ладонь, он делал так только в минуты крайнего раздражения. Узнал я, конечно, и мою спасительницу бабушку Асмик, похожую на колдунью из «Копий царя Соломона», скукоженную старуху с черными усами и головой, напоминающей наполовину облетевший одуванчик. Она добродушно грозила мне скрюченным пальцем. Наши ребята во главе с Ихтиандром смотрели на меня с откровенным презрением. А мой друг крутил пальцем у виска. Гога, гнусно улыбаясь, что-то шептал на ухо Зое, и она брезгливо кивала. Только в лице ткачихи можно было заметить что-то вроде извиняющего сочувствия.

Нащупав ногами дно, я медленно выбрел из воды. Батурины тем временем спустились с волнореза и ждали на берегу. Мне вдруг захотелось повернуть назад, саженками доплыть до «ныра», ввинтиться в лабиринт, забраться в куб и остаться там навсегда. Живите сами в этом злобном неблагодарном мире! Но я все-таки вышел на бугристую сушу и остановился, понурив голову.

– Больше никогда… – только и смогла вымолвить тетя Валя, дыша на меня валидолом.

– Ну и не надо, ну и пожалуйста… – грубо огрызнулся я вместо того, чтобы прилюдно признать свою страшную вину, и двинулся куда глаза глядят.

– Ах ты, ах ты! Тупася! – возмутился Башашкин и дал мне вдогон такого сокрушительного пинка, что я носом зарылся в гальку.

Народ ахнул, сочувствуя. Методистка, мощная женщина, похожая на толкательницу ядра Тамару Пресс, затрубила что-то насчет непедагогичных мер воздействия:

– Безобразие! Детей бить нельзя!

– А Макаренко бил! – возразил кто-то и предложил добавить мне для науки.

Потрясенный жестокостью Батурина, я, мертвея от обиды и оскорбившись на всю жизнь, встал сначала на четвереньки, чтобы подняться, но тут с лаем подскочил Рекс. То ли он понял воспитательный пендель как сигнал к нападению, то ли, увидев меня на карачках, признал своей четвероногой ровней и решил поиграть, – понятия не имею… Пусть академик Павлов разбирается! Короче, проклятый пес прыгал вокруг, припадая на передние лапы, толкая меня мокрым носом и не давая подняться. Наверное, со стороны это выглядело уморительно, наверное… Раздался разноголосый смех, басовитый мужской, визгливый женский, заливистый детский. Но я, оглянувшись, видел только Зою, она хохотала, скаля чистые зубы и откидывая в изнеможении голову, а Немец приобнял студентку за плечи и шептал ей что-то, почти всунув мокрые губы в ухо. И еще я заметил: у нее на груди, утопая в ложбинке, висела моя наградная клешня.

Оттолкнув пса и вскочив на ноги, я под улюлюканье помчался прочь и бежал так быстро, что встречный ветер срывал с моего лица и уносил горючие слезы. Остановился я лишь на футбольном поле и спрятался в траншее, которую солдаты перед отъездом до конца почему-то не зарыли, оставив метров пять. Я устроился на сухом дне, подложив картонную коробку из-под армейских консервов. Сидеть на жесткой сухой земле было больно – ныл ушибленный копчик. Скользкое от масла тело пахло жареными семечками. Жизнь после всего случившегося казалась бессмысленной и безысходной, а в голове, раня мозг, крутился любимый анекдот дяди Сандро про мальчика, он громко пукнул на свадьбе старшего брата и от позора бежал с Кавказа, из родного дома, в Москву, выучился, стал большим человеком, орденоносцем, вышел на пенсию и решил перед смертью навестить места детства, приехал, сошел с поезда и начал объяснять таксисту, куда его отвезти, а тот ответил: «Вай, понял, кацо, знаю, это та самая деревня, где пятьдесят лет назад один пацан бзднул на свадьбе старшего брата!»

Так же будет и со мной: для обитателей Нового Афона и для Зои я навсегда останусь смехотворным московским Тупасей, который позорно струсил, не выдержав испытухи, получил при всех пинком под зад, да еще подвергся издевательствам со стороны дурной псины. Я вновь увидел перед собой хохочущий оскал попутчицы, возненавидел ее до конца дней своих, зарыдал в голос и плакал, пока не отрубился. Мой сон был безлик и страшен, как темный грохочущий перегон в метро.

Очнулся я, когда солнце клонилось к закату, а деревья отбрасывали долгие синие тени. У калитки меня встретил Рекс, он как ни в чем ни бывало лизал мне руки и от избытка дружелюбия так молотил хвостом, что сбивал с нижних веток лаврушку. В летней кухне у керосинки хлопотала Нинон, а на ступеньках избушки сидели, тихо разговаривая между собой, грустная глазастая женщина в черном и Неля, надевшая зачем-то свой самый яркий халатик. У незнакомки был странный вид, казалось, она засунула себе под траурное платье большой арбуз, да еще придерживала его, оберегая, осторожными подрагивающими руками. Лида делала так же, когда носила в животе вредителя Сашку, и постоянно жаловалась, что тот внутри ворочается, брыкаясь, в отличие от меня, сидевшего в свое время так тихо, что мнительная маман без конца бегала в женскую консультацию, где ее всякий раз убеждали, мол, плод жив-здоров, развивается нормально, просто деликатный вам, девушка, зародыш попался. Она ненадолго успокаивалась, но через пару дней снова мчалась к врачам. Отец, которого Лида таскала с собой к докторам для надежности, разозлился и сказал, что в войну паникеров расстреливали на месте. Так и есть, необоримые приступы паники, помешавшие мне с честью выдержать испытуху, я унаследовал от маман. Но она-то женщина, а я-то мужчина…

Неля и незнакомка тихо, но сурово разговаривали, глядя в разные стороны, словно играли в гляделки наоборот. Мой приход обеих явно смутил.

– Явился – не запылился! – всплеснула руками казачка. – Ты где шлялся?

– Гулял. А где все?

– Тебя, дурака, ищут! Ну, ты отчудил, ну, ты отчубучил! Как спина?

– Нормально.

– А чего за поясницу держишься?

– Копчик ушиб.

– С