в ухо: — только не скандаль при посторонних хотя бы в мой праздник. Я и так выполняю все твои прихоти безропотно.

Анна снова закатила глаза. Но затем посмотрела на меня хитренько.

— Андрей Константинович, — обратилась кокетливо. — А не покажите мне бухту, в честь которой меня, вероятно, и назвали?

— Во–первых, — раздалось от коменданта с укором. — Тебя назвали в честь бабки, а во–вторых, ты знаешь эту бухту, как свои пять пальцев.

— Полно папенька, принимайте поздравления, — выпалила Анна и, оторвавшись от отца, устремилась ко мне. — Вы позволите, сударь?

Спросила, глядя снизу–вверх обворожительно.

Выдержав прожигающий взгляд Третьякова, подал локоть, иначе никак. Не буду же я оскорблять отказом совсем юную леди.

Либо дамы в возрасте, либо дети мне симпатизируют. Что ж. Тем проще провести время, зная рамки дозволенного.

Пусть и растоплена бдительность невинностью, но ощущение складывается, что меня сюда попросту заманили. Вот только кому это нужно и зачем?

Замечаю, что со стороны ворот к пруду меха–гвардейцы идут во главе с подполковником. Агнессы не видно, и я этому рад. Зато решили почтить своим присутствием три солидных офицера, в том числе и кавалер Румянцевой. А также два новоиспечённых корнета, среди которых замелькал и сияющий от счастья Максим Чернышов в новенькой парадке небесного цвета.

Похоже, вечер будет вдвойне приятным.

Глава 14

Анна Третьякова

Третьяков сам не свой. Я это затылком почуял, вышагивая по вымощенной камнем дорожке под руку с его дочкой.

Самой любимой, младшей дочкой.

И зачем было это озвучивать? Тем более Анной.

Странная девица. Сияет вся, чувствую, что расслабилась даже. Двинули в сторону пляжа, куда и часть гостей уже направилась. Комендант за нами матросов своих пустил, я их быстро вычислил, по тому, как они молчаливо в затылок сопят.

А ещё расслышал, как с распростёртыми объятиями меха–гвардейцев встречают.

Не хотелось бы пересекаться с Чернышовым. Думаю, Третьяков ему скажет обо мне. Мы же бывшие юнкера с одной роты.

Но сейчас всё внимание приковано к Анне, которая робко молчит до самого пляжа.

Море в ночи плещется чёрное, блики от огней с берега ложатся поверх, как краска.

Страшно даже к воде подходить, а на пирсе народ во все лодки залез, первая уже отчаливает.

Анна заворачивает в противоположную сторону, уводя от посторонних. Малышка на каблуках, но даже при этом её макушка едва доходит мне до плеч.

— Вам очень идёт этот мундир, — произнесла с волнением в голосе, когда удалились от сопровождающих метров на двадцать.

Надо же, первой заговорила. Вышло мило.

— Спасибо, сударыня. Это платье вам также к лицу, — ответил комплиментом.

Кивнула. Неловкость появилась вдруг.

Прогуливаемся дальше молча, слушая шум слабых волн.

— Простите, если ошибаюсь, а не вы ли мне в Доме офицеров предлагали бутерброды в прошлом месяце? — Спросил, понимая, что пауза затянулась.

— Всё верно, — ответила скромненько.

— И как же прислуживать вам позволил столь любящий отец?

— У него не было выбора, — раздалось уже с иронией.

— Вот как?

— Думаю, у папеньки ко мне особая любовь, — начинает слишком обыденно. — Подобрав сиротой, он с излишним чувством бережности относится ко мне. А ещё порой кажется, что его постоянно сопровождает чувство некой вины. Особенно это проявляется, когда нет моей матушки рядом. Чем я умело пользуюсь.

— Простите за бестактный вопрос. Но он сам напрашивается…

— Да, я приёмная, — поспешила ответить. — В семье Третьяковых с пяти лет.

Вздохнул тяжело, не зная, что и ответить.

— Хорошая семья, ничем не хуже, чем была ваша, — выдала Анна с нотками каприза.

Похоже, она знает, что я круглый сирота.

Молчу, не зная, что и ответить на это. Стучим каблуками по дощечкам, из которых выложена дорожка по песку.

— Теперь должна просить прощение я, — раздалось от собеседницы после недолгой паузы.

— Не должна. Думаю, вы хотели сказать, что мы были товарищами по несчастью, — говорю ей, строя из себя взрослого.

— Возможно, — прошептала себе под нос и дальше уже громко, сменив резко тему: — рада, что вы не пострадали при той дерзкой атаке. Папенька очень переживал, ограждая меня от жутких новостей, ничего не говорил до последнего.

— И правильно. Я тоже не буду ничего рассказывать, юная леди.

— Но вы там были, — раздалось с претензией.

— А вы? — Спросил и посмотрел на неё, ощущая на себе взгляд карих глаз всё это время.

Сразу опустила расфуфыренную головушку.

— Я ушла, не дождавшись парада, мне стало плохо.

— Почему вы остались во Владивостоке? — Сменил тему уже я.

— Потому что мне не страшно, — выпалила и усмехнулась.

— Вот как?

— Так же, как и вам, — произнесла уверенно.

— Что вы имеете в виду?

— Вы очень смелый. Никуда не убежали, не пали духом. Вступили в гусарский полк, не взирая на амбиции, чтобы быть полезным своей Родине.

— Вам всё рассказала обо мне Наталья или Екатерина? — Спросил, раскусив малолетнюю плутовку.

Снова смотрю на неё. Раскраснелась Анна, взаимного взгляда избегает.

— Екатерина Строганова моя подруга, — призналась.

— Дайте угадаю, это вы подговорили её, чтобы гусары позвали меня на ваш праздник.

— Вы проницательны, сударь, — согласилась кокетливо, отцепилась от локтя, взяла за руку без всяких церемоний и потянула меня по мраморной лестнице вверх, где у них смотровая. Как удачно, что ещё и пустующая.

Ладошка нежная, холодная, крохотная. Опасаюсь сжать сильнее, вообще практически не держу. Сама пальчиками зацепилась.

Вероятно, почуяв моё замешательство и скованность, девочка отпустила руку и вырвалась вперёд, ускоряясь, как сорванец. Но при этом подол приподнять не забыла, чтобы не затоптать.

Капризный ребёнок, который поскорее хочет стать девушкой. Но я не Третьяков.

— Юная леди, у вас всё ещё впереди, — начал ей в след, любуясь миловидной утончённостью. — А моё сердце уже занято.

Поднявшись, обернулась. Стала смотреть с высоты без стеснения прямо в глаза. А глазища её, будто горят в полумраке, отражая свет с берега. Карий насыщенный цвет отблёскивает нежной розой.

— И кем же ваше сердце занято, сударь? — Спросила с иронией, впервые так впиваясь в меня взглядом. — Румянцевой? Да бросьте, Андрей Константинович. Она даже пальца вашего не стоит. Помнится мне та сцена. Гвардейцы, что стая шакалов, напавшая на благородного льва. Поделом выскочке.