ты, княже, не робей! Побьём мы сих коромольников. Так им дадим по зубам, что надолго запомнят! Сколько раз бивали сию сволочь, прихвостней половецких!

Вторил Яруновичу князь Юрий.

– Надоть крепко сих псов проучить! – кричал он громовым голосом на том совете.

– Погоним их и в хвост и в гриву! – вещал переяславский воевода Лазарь.

Против похода выступил лишь Василий Бор. Сказал он так:

– Сильную рать собрали Ольговичи. И столь просто с ими не сладить. Лучше бы, князи, помириться вам. От усобицы одни токмо простые люди русские пострадают.

– Ты, верно, испужался, Василий, в темнице у Всеволода-Кирилла посидев! – с противной издевательской усмешкой тотчас возразил ему Давид Ярунович.

Вспыхнул Василий Бор, метнул на обидчика гневный взгляд, но сдержался, смолчал.

– Коли ратиться не хощешь, шёл бы отсель! Без тебя управимся! – прикрикнул на него князь Юрий.

– Что ж, уйду, раз тако, – глянул Василий Бор на молчавшего, мучающегося в сомнениях Ярополка, скривил презрительно уста и покинул палату.

«Ивор был прав», – подумал воевода, взбираясь возле ворот княжеского двора на своего могучего скакуна. Направился он в сторону Смоленска, в своё село на Днепре.

Меж тем Ярунович и Юрий «смяли ум» Ярополка. Решил великий князь идти воевать. Наскоро собраны были дружины и ополчение. Понеслись киевские ратники на Днепровское Левобережье.

…Княгиня Елена после рождения ребёнка в державные дела вникала реже, а уж о том, чтоб с оружием в руках идти в бой, как не раз бывало раньше, и вовсе речь не шла. Одно понимала: права была старая аланская ворожея, предсказавшая, что будет у неё «один враг». И право было её сердце-вещун, подсказавшее, что врагом этим окажется Всеволод-Кирилл.

«Он хитрый, Кир. Опасно иметь его врагом. Может, воевода Василий был прав. Надо было мириться. Но нет. Как могли они половцев навести на Русь! Вороги – они вороги и есь! А я сына должна беречь, сына растить! Пусть мужи сами разбираются. Верно, Юрий-то и прав!»

Так рассуждала ещё довольно молодая, не так давно ставшая матерью женщина. Сомневалась, вспоминая ласковые взгляды старшего Ольговича, но отбрасывала сомнения прочь, повторяя про себя:

«Он хитрый! Облукавит любого!»

Вместе с воинством киевским отправлялся на битву юный, девятнадцатилетний Василько Маринич, племянник Ярополка, сын его сестры Марицы. Некогда была Марица замужем за ромейским патрицием Леоном Диогеном. Соперничал Леон с базилевсом Алексеем Комнином, мечтал с помощью Мономаха взойти на царьградский престол или, в худшем случае, стать правителем пограничных областей в Подунавье. Но во время войны попал Леон в плен и был злодейски ослеплён по приказу Комнина. Однако и слепого его приняла Марица, родила сына. Получил Диоген от тестя в держание городок Воинь на реке Суле, на границе со степью. Выдержал Воинь не одну половецкую осаду и ни разу не сдался врагу. Потом была ещё одна война с ромеями, и Леон погиб. Осталась дочь Мономаха вдовой. Редко появлялась она в Киеве, но вот теперь приехала к Елене и отправила подросшего сына на битву. Василий, несмотря на молодость, уже отличился в схватках с половцами. Высокий, стройный, улыбчивый, с гривой чёрных кудрявых волос – таким запомнила его княгиня Елена.

…Было утро 8 августа лета 1135-го от Рождества Христова. Медленно нёс свои воды Супой – небольшая неприметная речка, каких в тех краях очень много. Журчала вода. Но вот тишина сих мест была нарушена – пронеслась, вспенив и замутив воду и будоража песчаное дно, лихая конница.

Расположились на приречных холмах черниговские ратники, а вскоре на другом, противоположном берегу замелькали стяги, шеломы и доспехи киевского войска.

Ярополк, как всегда во время сечи, решил действовать быстро и решительно. Смело вклинились дружины Мономашичей в центр черниговской рати, стали наседать. Под натиском их первыми, как не раз случалось, не выдержали половцы Боры и Атрака. Бросились они в бег, оборачиваясь и пуская на ходу в преследователей стрелы. Непонятно было, то ли заманивают они киевское воинство в засаду, то ли в самом деле покидают поле сражения. Тысяцкий Давид Ярунович во главе части дружин понёсся за погаными следом. Остальные же рати Ярополка, встретив решительное сопротивление черниговцев, остались на месте. Сеча выдалась жестокой и яростной. Только и свистели стрелы и сулицы, ломались копья, звенели мечи и сабли. Давно не случалось на Русской земле столь ожесточённого сражения.

Всеволод-Кирилл верхом на вороном аргамаке наблюдал за битвой с высокого холма. Длани его стискивали конские поводья и почернели от ремней. Шишак на голове князя украшало золочёное изображение святого Кирилла с воздетыми вверх в молитве руками. Рядом с князем находились его гридни, а также скорые гонцы, которых он то и дело отсылал к воеводам и братьям, находившимся в гуще сражающихся. Вот загудела по его приказу боевая труба. В тот же миг из-за холмов с громким кличем выскочил засадный полк с младшим братом Святославом и ударил ратникам Ярополка в правое крыло.

Удар этот решил исход сражения. Юрий с Андреем бросились бежать с остатками своих дружин с поля боя, Ярополк же, окружённый лучшими воинами, ещё продержался около получаса и в конце концов, с трудом выбравшись из окружения, унёсся на свежем, поданном гриднем скакуне вослед братьям.

Всеволод-Кирилл, пустив аргамака рысью, подъехал к месту битвы.

– Поднимите стяг Ярополков! – повелел он своим дружинникам. – И поставьте тут. Воротится тысяцкий, подумает, что киевская рать здесь стоит.

Знамя с крылатым архангелом на небесно-голубом фоне взвилось ввысь. Хитрость Ольговича удалась. Возвращаясь после погони за ушедшими в степь половцами, Давид Ярунович подъехал к месту сражения, полагая, что здесь стоят ратники Ярополка. Тотчас его арканом сбросили с седла и принялись вязать. Молодой Василий Маринич поспешил было на помощь тысяцкому, но две метко выпущенные кем-то из людей Святослава Ольговича стрелы вонзились ему в грудь, пробив кольчугу. Замертво рухнул юный сын Леона Диогена в сухую степную траву.

После битвы Всеволод-Кирилл долго стоял над его телом. Слёзы катились у него из глаз. Вспомнил он давнюю сечу под Муромом и такое же безжизненное тело сына Мономаха Изяслава.

«Ему тоже было девятнадцать. Жаль, вельми жаль! Зачем и тот и этот теперь ввязались в битву?! Вот так погибнуть на заре жизни, ничего не успев в ней совершить?! Глупо и горестно!»

Тело Василька Маринича увезли к матери в Киев, взятых же в плен Давида Яруновича, старого переяславского посадника Станислава и нескольких других старших киевских дружинников увезли на телегах под охраной отряда гридней и отроков в Чернигов.

Так полной победой Ольговичей завершилась сеча на берегах Супоя.

Ивор находился в засадном полку