в пучину неведомых чувств. Сквозь этот гулкий прибой она услышала низкий, вибрирующий голос:

— Не сдерживай себя, Мойра… Позволь себе этот крик, девочка моя…

Она не закричала — лишь прерывисто всхлипнула, выгибаясь в его руках, и в это мгновение всё её существо рассыпалось на мириады сияющих звёзд.

— Вот так, вот так, моя отзывчивая малышка… — шептал Хокон, осыпая поцелуями её шею и продолжая нежно баюкать ладонью живот.

Мойра замерла, оглушённая пережитым блаженством. «Так вот какая она — мужская ласка», — пронеслось в мыслях, и лицо её вспыхнуло ещё ярче.

— Мойра, открой глаза, рыбонька моя, — Хокон мягко коснулся её подбородка. — Тебе нечего стыдиться. То, что происходит между супругами, свято и угодно небу. Ты должна доверяться мне во всём. Слышишь?

Мойра набралась смелости и встретилась с его тёплым взглядом.

— Да, муж мой. Я доверяю тебе…

— Тебе ведь было хорошо, правда?

— Да… — прошептала она, а затем с сомнением добавила: — Но не вредно ли это для малыша?

Хокон негромко, по-доброму рассмеялся:

— Нет, солнце моё, это лишь на пользу. А теперь я приласкаю тебя ещё немного, и мы познаем друг друга по-настоящему. Не бойся, я буду бережен, я никогда не наврежу нашему крохе.

Он вновь принялся за ласки, на этот раз более страстные и глубокие. В голове Хокона мелькнула мимолетная, чисто мужская мысль: «Как же устроиться поудобнее, чтобы не потревожить пузожителя? О, точно!»

Он осторожно устроил её на боку, прижимаясь со спины.

«Наконец! Целибату конец! Ёлки-палки, я прямо поэт», — весело усмехнулся он про себя, но вскоре и эти ироничные мысли растаяли в огне вспыхнувшей страсти.

Позже, изнеможённые любовью и долгожданной близостью, они уснули в объятиях друг друга — крепко и сладко, как никогда прежде.

* * *

Лорды поднимались из подземелья в тягостной тишине. Каменные ступени гулко отзывались под их тяжёлыми шагами, и каждый звук, точно надгробный звон, множился под сводами донжона. Ни Амлайб, ни Эрк не обменялись ни единым словом. Лица их, застывшие суровыми масками, тонули в пляшущих тенях от факелов; казалось, сами стены замка впитывали горечь только что завершившегося в темницах разговора. Это было молчание людей, чьи плечи придавил невыносимый груз позора и разочарования.

А снаружи замок захлёбывался совсем иной жизнью.

В большом зале уже вовсю гремел праздничный пир, устроенный в честь удачной охоты. В огромном очаге неистовствовал огонь, бросая жаркие блики на вековые балки потолка и длинные столы, ломящиеся от яств. Там, разделанные искусными ловчими, горами высились туши оленей и косуль; истекало соком и дымилось на вертелах мясо вепрей; на золочёных блюдах красовались зайцы, куропатки и фазаны, добытые в морозных чащах. Слуги едва успевали разносить полные кувшины с густым тёмным элем и пряной, дурманящей медовухой, а музыканты оглашали своды звоном арф и свистом свирелей.

Пир начался поздно — зимний день был короток, а лесной гон долог. Но гости, разгорячённые азартом погони, были полны решимости праздновать до первых лучей солнца. Смех становился всё громче, кубки звенели всё чаще, а охотники, перебивая друг друга, хвалились удачными выстрелами.

Лишь самый проницательный взгляд мог заметить, что почётные места за столами пустуют. В зале не было самого мормэра. Исчезли и те несколько лордов, что поспешно покинули двор вслед за ним. Не появился перед гостями и его зять — грозный ярл Хокон. Даже прекрасная леди Мойра не вышла поприветствовать собравшихся.

Но хмельное веселье уже набрало силу, и мало кто задавался вопросами. Вино лилось рекой, музыка гремела всё неистовее, и ночь обещала быть долгой, скрывая в своих тенях правду, которой ещё только предстояло взорвать этот мнимый покой.

В тёмных коридорах замка печально брели и старые друзья, и братья. Они шли медленно, в гробовом молчании, и каждый шаг, казалось, давался им тяжелее предыдущего, словно за спиной они тащили груз собственного позора.

Когда лорды вернулись из темниц, в кабинете мормэра вновь воцарилась свинцовая тишина. Огонь в очаге разгорелся ярче, жадно пожирая поленья, но даже его живое тепло не могло разогнать мрачные тени, залёгшие в складках лиц собравшихся. Амлайб тяжело опустился в кресло, до белизны в костяшках вцепившись в резные подлокотники. Лорд Эрк замер у стола — неподвижный и суровый, точно каменное изваяние на могиле. Чуть поодаль, яростно сжав кулаки, стоял Ирвин; его глаза, покрасневшие от гнева и выплаканной мужской боли, лихорадочно блестели.

Наконец мормэр нарушил это гнетущее безмолвие.

— Юэн… — его голос прозвучал надтреснуто и бесконечно устало. — А мой зять… не желает ли он присоединиться к нашему совету?

Лорд Юэн почтительно склонил голову, не поднимая глаз.

— Милорд, ярл Хокон удалился в покои супруги. Он велел передать, чтобы до самого утра его покой не осмелились нарушить.

Мормэр вскинул брови в немом вопросе:

— Вот как?

— Он сказал, — продолжал Юэн, — что спокойствие и безопасность жены для него сейчас превыше любых дел и пиршеств. Таковы были его слова. И на празднество он сегодня не явится.

На сухих губах Амлайба внезапно промелькнула бледная, но удивительно искренняя улыбка.

— Да… — медленно, с глубоким вздохом произнёс он. — Видит Бог, с зятем мне несказанно повезло.

Но минутная вспышка тепла угасла так же быстро, как и возникла.

Лорд Эрк при этих словах заметно вздрогнул, точно от физической боли. Амлайб тяжело, натруженно вздохнул и обвёл собравшихся тяжёлым взором.

— Итак, — голос мормэра обрёл былую стальную твёрдость. — Вы прекрасно осознаете, какая кара должна постичь виновных.

Он чеканил каждое имя, и слова его падали в тишине, точно камни в глубокий колодец:

— Моя дочь… мой нерожденный внук… и ярл Хокон, кровный брат конунга Дании.

Это было не просто перечисление имен — это был смертный приговор, окончательный и беспощадный. Лорды в едином порыве опустили головы, не смея встретиться взглядом с правосудием. Первым тишину нарушил Эрк. Его голос звучал глухо, надтреснуто, будто сама жизнь по капле вытекала из него.

— Да… я всё понимаю. И мне, как отцу этого ничтожества, нет и не может быть прощения.

Он устало провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть печать позора.

— Но он — мой единственный сын. Если его казнят на плахе… мой род угаснет навсегда.

Едва эти слова сорвались с его губ, как Ирвин вскинулся, точно раненый зверь.

— А Элли у меня разве не единственная?! — прошипел он, и в этом шёпоте было больше яда, чем в любом зелье. — И в том, во что превратилась моя девочка… вина твоего выродка!

Он сделал стремительный шаг вперёд, едва сдерживая дрожь в руках.

— Мой род… он уже прервался в тот