перерабатывают — это же целые фабрики, гигантские комбинаты! — всю углекислоту атмосферы, это значит, что почти двести миллиардов тонн углерода в год они осваивают!

— По подсчетам советского ботаника, — уже не спеша, увидев наш интерес, говорит Антипов, — леса только одной Московской области выделяют лесных запахов, бесценного аромата на довольно конкретную сумму. Да что-то больше шестисот миллионов рублей…

И вот мы забрались в глушь. Тропок не видно. Птицы. Кабаньи следы. На поваленной осине — следы лосиных зубов. Шум смыкающихся крон. Ослепительные солнечные потоки, проливающиеся сквозь окошки в листве, делают траву почти флуоресцентной, и мотылек, попавший в такой поток, сверкает на фоне зелени как раскладное зеркальце. Стрекоза, от любопытства таращась, садится на плечо и тут же взмывает кверху, к вознесенным над землею кронам…

— Если какое чудо и создано природой, так это наш русский лес. — Петр Григорьевич подставил лицо солнцу и негромко, точно боясь помешать траве и деревьям, продолжил:

— Лес — и кормилец, и поилец, и воин… Сколько он на себя принял огня и металла… У Глеба Горбовского есть об этом стихи: «На военных дорогах, помимо людей, убивало железо собак, лошадей. В реках рыб убивало. И птиц в небесах. А еще убивало деревья в лесах. Это очень печально — в эпоху чудес после боя войти в обезглавленный лес…» Радости, конечно, было мало здесь после войны… Это древние леса. Ими кормились и любовались еще наши предки, прадеды. А мы иногда рубим так, словно «после нас — хоть потоп»! Возьмите хотя бы сосну или елку — их же лесозаготовители могут брать только на сто первом году их роста. Да, сто лет они должны расти — только на сто первом они могут стать товарной древесиной. Скажем, лесничий должен проработать двадцать пять лет, чтоб на пенсию выйти, так? Вот и получается, что четверо лесничих должны пестовать одну ель или сосну! А иной раз видишь… Хотя бы и у вас, в Ленинграде: забор какой-нибудь стройки обшит отборной обрезной сосновой доской. А можно ведь было той же ольхой или осиной воспользоваться. Глаза бы мои не глядели на такую бесхозяйственность.

Тридцать три года уже, начиная с 1948-го, растит, охраняет, лечит лес Петр Григорьевич. И воюет — не щадит себя — и с бесхозяйственностью заготовителей, и с равнодушием администрации… Это его инициатива «оживить» волховские леса лиственницей, дубом, сделать эти лесные края богатыми самыми разными породами деревьев. На своем садовом участке он пробует даже приучить к северному климату аралию маньчжурскую, чтобы и она украсила лесные угодья. Это небольшое дерево, почти кустарник, летом похоже на пальму — ветки у нее собраны на вершине, а листья очень большие, в семьдесят — семьдесят пять сантиметров, ствол же очень стройный… Вполне могла бы расти в краю Северной Пальмиры такая акклиматизировавшаяся северная пальма. Да и маньчжурский орех, и бархат — дальневосточные породы — надеется Антипов «пригреть» в своих лесах.

Показывая нам небольшую лиственницу, он неожиданно вспомнил Некрасова:

— Помните его строчки: «Ель, сосна, осина — грустная картина…»? Что Некрасов имел в виду? — В глазах Антипова вспыхнула лукавинка. — Я это перевожу так на прозаический язык: надо в русский лес вводить экзотические породы, «экзоты», как мы, лесоводы, говорим. Вот мы и стараемся… Да не нужно забывать и о традиционных деревьях русского леса! О дубе, например. Вроде бы и привычен нам этот богатырь, а пойди его поищи! Маловато пока…

Давно сложилось традиционное мнение, и о нем знал еще в начале своей профессиональной биографии Петр Григорьевич, что в Ленинградской области дубу не житье — привык он к более плодородной, более влажной почве… Но уж больно привлекательно было увидеть на волховской земле этого долгожителя — дуб живет до тысячи лет; этого целителя — танин, содержащийся в молодой коре и желудях, используется в медицине; этого медоноса и щедрейшего кормильца птиц и зверей. К тому же древесина дуба — одна из самых ценных. Не случайно дубовые листья — одни из символов на эмблеме лесоводов.

Антипов подобрал участки с плодородной, рыхлой почвой и вместе с энтузиастами, товарищами своими принялся за дело. Высадили желуди. Возились с первыми ростками, как с малыми детьми. Школьники и тут — спасибо им! — помогали вовсю. Всхожесть была до шестидесяти процентов… Это приободрило. И вот уже на новых участках, в новых лесных кварталах организовал Петр Григорьевич посадку дуба, но уже вместе с елью — естественным «лидером» дуба в его замедленном полете вверх, ель всегда его подгоняет, тянет за собой, как это бывает и в самом обыкновенном походе.

Народ давно заметил: дуб любит расти в шубе, но о открытой головой: то ли честолюбив больно, то ли солнца и влаги ему нужно больше. Вот и выходит, что ели вокруг него сплетаются в этакую зеленую игольчатую шубу, а он, с детства еще потянувшись за более стремительными еловыми ростками, перегоняет их и в конце концов, укрывая многолетних своих соперниц могучей гривой, торжествует на свету…

Сейчас уже несколько десятков гектаров лесных угодий занимают эти молодые деревца, пустившие здесь крепкие корни… Десятки и сотни лет расти им и набирать мощь и красоту, какую с юности определил волховский лесовод Антипов.

Всякий раз, когда я теперь вспоминаю Петра Григорьевича, в памяти возникают и образы других людей, во многом схожих с ним в любви ко всему, что есть живого на земле, в одержимости какой-то, в умении в настоящем видеть будущее, более того — будущее вершок за вершком, сажень за саженью строить уже сегодня…

Во Владимирской области, на Нерли, среди богатейших грибами, птицей и зверем лесов, в небольшом сельце я встретил старика, которого и дети и взрослые запросто называли Ферапонтычем — кто с какой-то снисходительной интонацией, кто с улыбочкой: чудак, мол, — кто и с уважением, но некоторым недоумением. Ферапонтыч — подвижный, сухой, очень пожилой уже человек — сажал фруктовые деревья не на своем участке, а в лесу. Целыми днями приживлял черенки, воду таскал до изнеможения из колодца для своих питомцев, нянчился с ними, как с внуками, радовался вместе с ними и печалился… Старуха его давно уже умерла. Дети разлетелись по стране. Может, увлечение это его — да скорее и не увлечение, а образ, существо, смысл жизни — было своего рода компенсацией одиночества, забвением каким-то… Так некоторые и считают до сих пор. Может быть, это и правда. Но как светились его старческие глаза, когда мы — я да приятель, чужие, пришлые, случайные люди в этой глуши, — набрели на его яблоню и увидели и его самого, на ветхом пне, с дымящейся трубкой. Что-то было в нем от Пана. Но будь в его руках свирель — это