родила девочку. Поллард назвал ее Норой, в честь своей сестры. Рыжий узнал бы ее везде – даже в младенчестве она обладала глубоким баритоном, как он сам. Через несколько лет у них родился сын Джон.

В конце концов Поллард получил лицензию тренера и попытался сотворить с целой конюшней лошадей то, что у него получилось с Сухариком в 1939-м. Но у него ничего не вышло. Назвав себя «ракушкой на колесе прогресса», он бросил эту работу. Не имея ничего лучше, он вновь оформил лицензию жокея, снова нацепил металлические скобы и вернулся к скачкам. На этот раз у него была подушка безопасности: очевидно, с одобрения Говарда он вступил в недавно созданную Жокейскую гильдию, конечный результат идеи Томми Лютера по созданию фонда страхования. Полларда избрали в ее первый совет директоров.

Через несколько месяцев на «Санта-Аниту» пришла война. Лошадей вывезли и привезли мужчин, женщин и детей: американцев японского происхождения разместили в денниках, предназначенных для животных. «Президентский люкс» стал домом для целой семьи Сато. Когда Сато и их братьев и сестер по несчастью вывезли в 1943 году, ипподром сделался лагерем «Санта-Анита» – громадным складом боеприпасов и армейскими бараками под открытым небом для тысяч солдат.

Охваченный патриотическим порывом, Поллард поспешил записаться в армию. Однако из-за бесчисленных травм его признали столь фантастически негодным кандидатом в солдаты, что отказали во всех трех родах войск. И вновь он вернулся к скачкам.

Агнес надоело таскать детей по отелям и съемным квартирам. Полларды отправились на восток и купили маленький домик в Потакете, штат Род-Айленд. Рыжий скакал со все меньшим и меньшим успехом и оказался снова в низшей лиге. Часть года он проводил в дороге, перебираясь из мотеля в мотель, а остальное время гонял лошадей на ветшающем «Наррагансетт-Парке», который вскоре снесут и на котором они с папашей когда-то соревновались.

Поллард продолжил получать чудовищные травмы и падал так часто, что шутил про «полугодовой цикл». Ему никогда не оказывали достойной помощи: однажды он упал на «Наррангасетте» и был доставлен в больницу, но к нему так никто и не подошел, так что он просто встал и пошел домой. Гораздо позже он узнал, что ходил со сломанным бедром. При столкновении лошадей в Мэриленде в 1942 году он сломал спину, и его отнесли в больницу в корзине для белья. Этот перелом вывел его из спорта на целый год и оставил с ногами разной длины. А травма головы в 1945 году во Флориде стоила ему нескольких зубов и чуть не стоила жизни. «Когда я очнулся, надо мной склонился священник и прошептал: “У дьявола нет для тебя места”, так что поэтому я здесь, – рассказал он репортерам, придя в себя. – Кажется, мне здесь оставаться навсегда – мне и Мафусаилу[142]».

Так почти и получилось. Его яркие рыжие волосы медленно поседели, слепой глаз помутнел, многострадальное тело состарилось, а он все еще ездил на скаковых лошадях. Он скакал наряду с ребятами, которые еще даже не родились, когда он впервые предложил Сухарику кубик сахара, однако он никогда не позволял очередному юному задире взять над собой верх. Крича: «В баре мест нет!», он перерезал путь вдоль бортика и заставлял какого-нибудь молодого беднягу скакать в объезд.

Он приходил домой вечером, и Агнес ухаживала за ним. Так часто по телефону ей сообщали об ужасных несчастных случаях, что она начала бояться звонков. Иногда утром дверь с заднего двора распахивалась, и появлялись измазанные грязью конюхи, несущие окровавленного Рыжего после очередного падения. Агнес каждый день молилась о нем, но никогда не жаловалась. Она понимала, как будут понимать ее дети, что в любой другой жизни ее муж задохнулся бы. Поллард терпел постоянные сильные боли, но не говорил о них. Он все еще носил четки и карманные томики поэзии и все еще раздавал бо́льшую часть заработка. Его дети научились быть осторожными с его хромой ногой, которая так никогда и не сделалась толще, чем палка от метлы. Поллард привнес свои книги в жизнь детей, но никогда не беседовал с ними о лошадях, никогда не приводил на ипподром, чтобы они посмотрели, как он соревнуется, и никогда не рассказывал им историй о своей молодости. Ближайшее соприкосновение, которое его дочь Нора имела со скачками, – это когда он попросил ее нарисовать пуму на его шлеме.

К 1955 году, когда Полларду исполнилось сорок шесть, он больше не мог выдерживать такую жизнь. «Наверное, мне стоило расслышать ту далекую барабанную дробь, когда я еще был успешен, – сказал он однажды. – Но я не расслышал. Проблема в том, что, когда ты жокей, ничего не слышно. От лошадей уж слишком много шума». Он позвонил Дэвиду Александеру на другой конец страны, чтобы сообщить новость:

– Я снимаю жокейскую форму навсегда. Хотел, чтобы ты узнал первым. Нельзя обскакать само Время.

– Да уж, пора, – согласился Александер.

Когда журналист воздал ему должное в длинной статье в журнале «Тайм», Поллард перезвонил ему и спел все куплеты песни Фрэнка Синатры «Ты сделал меня тем, что я есть сегодня, надеюсь, ты доволен»[143], а затем повесил трубку.

Поллард сначала сортировал письма на почте ипподрома, потом работал помощником, начищая сапоги других жокеев. Его профессиональные травмы усугублялись с возрастом, и он постепенно становился узником собственного тела. С алкоголизмом он боролся изо всех сил, но так и не преодолел его.

Однажды на исходе жизни Рыжий Поллард замолчал. Возможно, это была физическая проблема, возможно, старый рассказчик басен просто больше не хотел говорить. Когда изредка появлялся какой-нибудь репортер, чтобы расспросить о Сухарике, на вопросы отвечала Агнес, пока немой Рыжий сидел рядом.

В 1980 году Агнес положили в больницу с раком. Хотя Полларду было всего семьдесят, он страдал столькими недугами, что не мог обходиться без нее. У детей не было иного выхода, кроме как поместить его в дом престарелых. Он знал это место – дом был построен на руинах «Наррагансетт-Парка».

Пума ушел в 1981 году, не сказав ни слова на прощание. Агнес была с ним, пока он не испустил последний вздох. Его сердце еще билось несколько минут, затем затихло. Причину смерти так и не выяснили. Как вспоминает Нора, казалось, будто «он просто износил свое тело». Агнес умерла спустя две недели.

Сухарик и Говард состарились вместе среди неспешного быта Риджвуда. Говард полысел, грязновато-гнедая шкура Сухарика потемнела. Хозяин держал коня вместе с Каяком на красивой красной конюшне и пристроил леваду для прогулок, которая вела прямо к двери дома. На воротах ранчо, стоящих на шоссе Редвуд, он установил табличку: РИДЖВУД. ДОМ СУХАРИКА. РАДЫ ПОСЕТИТЕЛЯМ.