– Маш, лучше ты навестишь папу утром, сейчас нам с ним нужно поговорить вдвоём.

– Про взрослое? – с пониманием отнеслась Маруся.

– Да, маленькая, про взрослое, – я снова вздохнула.

Проще было взять с собой малявку. При ней Лисовский не станет меня отчитывать или ругаться. Однако я решила не поддаваться трусливому малодушию. Думаю, Андрей уже созрел, чтобы поговорить по-взрослому. Без всех этих патриархальных приказов и запретов.

И всё равно ужасно волновалась. У двери своей бывшей комнаты застыла, собираясь с духом, чтобы постучать. Если бы он для меня ничего не значил, было бы проще сохранить ясный рассудок. А так я не знала, чем закончится наша беседа.

Спустя полминуты поняла, что ещё немного, и я вовсе не решусь туда зайти. Поэтому занесла руку и тихонько стукнула костяшками пальцев.

Игнатий открыл дверь, поклонился и вышел, оставив меня внутри. Я нервно вдохнула. Здесь всё было по-прежнему. На тумбочке у кровати кувшин с морсом и два стакана, в одном – широкие тростниковые соломинки. У Лисовского от слабости не всегда выходило держать голову, чтобы сделать глоток. На столе – медный таз с водой и тряпицы для обтираний. На стуле – стопка чистых рубашек для быстрой смены.

Спёртый запах больничной палаты, который не выветривается никакими открываниями окон. Пока жила здесь, почти перестала замечать, а сейчас он сразу шибанул в нос.

Я отвлекалась на всякие мелочи, страшась посмотреть на Андрея.

– Ты меня наказываешь? – глухо спросил Лисовский.

Я подняла на него взгляд. Он по-прежнему лежал, откинувшись на подушки, не в силах самостоятельно подняться. Бледное лицо, запавшие глаза с тёмной обводкой, заросший щетиной подбородок.

Все слова, которые я подбирала и, кажется, даже подобрала, вылетели из головы. Осталась только правда.

– Да.

– Я так и думал, – он усмехнулся одним уголком губ.

Так знакомо.

Я подошла. Присела на край кровати ближе к изножью, разглядывая рисунок на покрывале.

– Андрей…

– Прости меня, Катя, – он первым нашёл слова.

– И ты меня прости, – сейчас всё это выглядело глупым ребячеством.

– Я сразу понял, что с тобой будет непросто, – Андрей протянул руку.

Движение было медленным, нерешительным, но дарило надежду, что мы сумеем найти общий язык. Однако я не спешила тянуться в ответ. Его ладонь замерла на покрывале в десятке сантиметров от меня. И больше не двигалась.

– Ты не вернёшься? – понял он.

– Не сейчас, – я покачала головой. – Нам стоит побыть раздельно, чтобы подумать и решить, как мы будем жить дальше.

– Что? – он не понимал.

– Мы поженились лишь потому, что оба считали, ты умрёшь во время операции, – Андрей хотел что-то возразить, но я выставила перед собой ладонь. – Подожди, дай мне сказать. Мы оба оказались не готовы к браку, к совместной жизни. Сейчас ты слаб и нуждаешься в помощи, но что будет, когда ты выздоровеешь, Андрей? Ты думал об этом?

– Зачем об этом думать? – Лисовский удивился. – Будем жить. Как все.

– Как все? – я усмехнулась. – То есть ты будешь принимать решения, а я слепо им подчиняться? Не смогу работать, помогать больным, потому что это неприлично для твоей жены? А что для неё прилично? Сидеть дома и солить огурцы?

Я не собиралась кричать, но голос повышался под воздействием эмоций. С каждым словом я распалялась всё больше и не могла это остановить.

– Ты не можешь постоянно мне запрещать, обосновывая это лишь тем, что ты так сказал. Ты не можешь всё решать за меня. Это моя жизнь, и я имею право на собственное мнение.

Я вскочила, негодуя. На себя, что сорвалась. На Лисовского, что он лежит здесь, слабый, беспомощный, и смотрит на меня, вместо того чтобы кричать в ответ.

Отвернулась, пытаясь взять себя в руки. От частого, сбивчивого дыхания кружилась голова. Я чувствовала, как содрогаются мои плечи. Почему у нас всё так выходит? Нет, почему у нас не выходит даже спокойно поговорить? Почему опять заканчивается тем, что я кричу на него?

– Прости, я не хотела, прости меня, – проговорила, не оборачиваясь. Была уверена, что, если посмотрю на него, точно расплачусь.

– Катя, – одно это слово заставило меня застыть, вслушиваясь. – Чего ты хочешь, Кать?

Я повернулась. Такое следует говорить в лицо.

– Может, нам не стоит пытаться? Может, пора признать, что это была ошибка, и развестись?

– Развестись? – растерянное выражение сошло с его лица, стало нечитаемым. – Ты хочешь развода?

– А это возможно?

– Возможно, – медленно, будто нехотя произнёс он, поясняя: – Но ты должна понимать, что развод уничтожит нас. Он может длиться многие годы, да и причина должна быть уважительной. А их не так много.

– Какие причины считаются уважительными? – мне стало любопытно.

– Доказанное прелюбодеяние – в присутствии двух свидетелей.

– Что? – я попыталась это представить.

Лисовский хмыкнул, но смешно ему не было.

– Ещё монашеский постриг, отсутствие супруга вроде дольше пяти лет и неспособность к брачному сожительству. Выбирай любую.

От кривой ухмылки Андрея мне сделалось больно. Что я творю? Зачем затеяла этот разговор?

– Кстати, я ведь сейчас неспособен к брачному сожительству. Ты можешь использовать эту причину. Петухов подтвердит.

– Андрей…

– Не бойся, я всё подпишу и дам денег на стряпчих, – его голос тоже повышался, становился твёрже. – Если ты решилась на развод и готова погубить нас троих, я не стану тебе препятствовать.

– Почему троих? – этого я не ожидала.

– Потому что Мари это тоже затронет. Я думал, мы с тобой сможем выправить документы, удочерить её, чтобы в будущем она могла сделать хорошую партию. Но после развода родителей её не пустят на порог приличного дома.

Я почувствовала себя чудовищем. Всхлипнув, выскочила из комнаты. Пробежала, ничего не замечая до задней двери, рывком распахнула её. Судорожно вдохнула морозный воздух, который обжёг холодом. Но это мне и было нужно – заморозить боль, клокотавшую внутри.

Я облокотилась на перила, покрытые тонким слоем снега. В вечерней мгле белели лохматые кусты и клумбы. Звёзды ровно мерцали на чёрном небосводе.

Никому и ничему не было дело до того, что творится в моей душе. Я почувствовала, как по щекам катятся горячие слёзы, но даже не стала их смахивать.

За спиной скрипнули доски