способны воевать, то должны быть хотя бы готовы умереть так, как умер наш товарищ. Если вы в бою покинете строй, то после боя я вас не отдам в полевой суд — я вас сам убью. Сначала отдам вас для пыток Штырю, потом стану пытать сам — а я знаю пару таких приёмчиков, после которых вам покажется за счастье, чтобы вас мучили самые злобные уголовники…

Конечно, мне очень и очень не хотелось засвечивать свои… скажем так, необычные способности, не свойственные солдатам обычным и даже матёрым наёмникам. Но жить хотелось ещё больше. В конце-концов, есть древняя мудрость: солдат должен бояться командира больше, чем врага. Вот и пускай боятся.

Горные забавы

Как вы помните, я дал несколько советов командиру легиона. Но, что касается моего десятка, то я с самого начала запретил всем и отлучки, и хождение по нужде за периметр лагеря, — не дожидаясь приказа свыше.

А после разговора со Стариком нас, не мудрствуя лукаво, переместили и поставили в подчинение той сотне, что охраняла огненных химиков. Она тоже состояла из наёмников, но только качество её состава резко превосходило всё то, что имелось в моей прошлой. Я ведь предложил увеличить расстояние между фургонами химиков? — предложил. Из-за этого длина «химического» обоза возросла, а, раз так, то потребовалось увеличение охраны.

Новый сотник лишь мельком недружелюбно глянул на меня и определил наше место в хвосте. И я бы не сказал, что эта нелюбовь была беспричинной: я ведь предлагал покрывать фургоны бараньими шкурами и обновлять их каждый день? — предлагал. А кто долженорганизовать и контролировать такие работы? — правильно: командир походного охранения. Ко всем проблемам раздражающих поломок грузовых телег, потерь конских подков и охране отмороженных химиков, постоянно норовивших сварганить лишь им одним известную убойную смесь буквально из ничего, а потом укуриться ею до радужных глюков, сотнику добавилась ещё одна ежедневная головная боль. И характерный запах овечьей шерсти: хотя шкуры укладывались шерстью вниз, тем не менее вонь никуда не девалась.

Кроме того, центуриону вменялась и ночная охрана немалого «химического отряда». Помните мой рассказ о том, как Грач добыл мне горшок «негасимого огня»? В тот период, когда мы шли без топлива, не только я один хотел получить такое. Если бы химики распродали весь запас этого страшного оружия, то сотника казнили бы безо всяких лишних базаров, и он отлично это понимал. Вот и подумайте сами: ко всем проблемам получить ещё и «баранью», и в нагрузку десяток, выделенный ему из самой отстойной сотни, — похоже, в насмешку…

Но ведь и мне не улыбалось подобное перемещение. Моя команда ежедневно занималась этими самыми шкурами, и запаха мы получили никак не меньше, чем сотник. Плюс к этому обязательные ночные караулы — по одному человеку от каждого десятка, который сменялся через каждые два часа. В такие караулы попадали и десятники, — в порядке общей очереди, без исключений.

Мои читатели, наверное, помнят, что химический обоз имел и внешнее кольцо охраны. Причём, его сделали гораздо более основательным: легионеров поставили практически плечом к плечу, — не более, чем в 10 шагах друг от друга, словно частокол. Не представляю, какая такая ловкая мышь смогла бы проскочить подобную цепь, но потом на её пути вставали часовые из наёмников, т. е. мы.

Кроме того, Бим и Бом почему-то решили, что в этой жизни нужно попробовать всё, в т. ч. и отраву, которую колдовали охраняемые химики для личных нужд. Деньги мы имели право получать каждую неделю, — с этим проблем не было: хочешь — бери, хочешь — в кассе оставляй. Проблемы были только с женщинами, выпивкой и моровкой. Мои охламоны своими убогими умишками, сложенными на двоих, сумели-таки сообразить, что отсутствие моровки и обычного курева можно компенсировать научными познаниями учёных людей, и с первого же раза укурились так, что рухнули с ног и проблевались — слава Нечистому, не позвавшему их в свои чертоги. Надо полагать, этот зловредный бог решил, что на земле они принесут ему больше пользы, чем на небесах…

Пришлось мне лично побеседовать с учёными и торжественно им пообещать, что, если они не прекратят свою торговую деятельность на моих подчинённых, то я прикажу уголовникам затолкать им их чудные смеси сами знают куда. Чтобы химики прониклись сутью вопроса, я велел уложить в их фургон бесчувственных братцев, которые могли только мычать и блевать.

Да, последний фургон химического обоза был жилым, — самый настоящий дом-палатка на колёсах: большой, основательный, дно которого выстлано толстым войлоком, заглушающим звуки колёс, с аккуратными подстилками для сна. Но меня не отпускало навязчивое подозрение, что публика для него подобралась… м-м-м… примерно такого же пошиба, как моя бывшая сотня по сравнению с дисциплинированной армией. А новый сотник поставил нас на его охрану чисто по здравому рассуждению, что фекалии нужно группировать с фекалиями, ибо им легче будет найти общий язык.

Однако, тут он не угадал: я, как ни удивительно, не представлял, каким образом можно войти в доверие к этим боевым химикам, хотя имею жену-химичку, причём тоже «огненную», и несколько лет варился в учёной среде. Ну, скажу я, что, скорее всего, спас им их никчёмные жизни: «чёрные» наверняка ставили целью не простых солдат. Но я задержал обоз, начал озираться, и они, поняв, что достойной цели не будет, торопливо закидали камнями тех, кто попал им под руку, — пока ущелье совсем не опустело. Слова типа «скорее всего» учёная братия всерьёз не воспринимает, проверено. Может, «черные» хотели убить Старика? — вот он да, мишень более заманчивая. Или разбить метательные механизмы — это сделало бы химиков практически беспомощными. А укурки просто сказали бы мне: «Кончай нам по ушам ездить, дядя.» — и разговор бы закончился. Старик — тот, да, догадался, что из-за меня «чёрные» поменяли планы, а этим-то хоть в лоб скажи — не оценят.

Пора всё-таки рассказать читателю о боевых химиках чуть больше. Главная их работа на войне — вставлять стеклянные колбочки в глиняные горшки, начинённые адским порошком со смесью страшных железок с заострёнными краями или просто вязкой смесью, имеющую взрывную силу в разы больше, чем порошок. Если ты своими корявыми пальцами нечаянно сломаешь запаянную колбочку тогда, когда один её конец уже погружен в такой горшок, то… да будет Пресветлый милостив к твоей душе! Положим, что, когда дурак отлетает к небесным чертогам в прямом смысле слова, то стране от этого невелика потеря. Но жалко тех, кто стоит рядом, — ту же обслугу метательной