голубые глаза на Рейнольдса – они были серьезны и неподвижны. Потом нерешительно сказала: – Мистер Рейнольдс, я…

Рейнольдс знал, что сейчас будет, и поспешил опередить ее. Не нужно быть особенно проницательным, чтобы понять: вчера вечером она приняла их решение не отказываться от поисков Дженнингса лишь для вида и только на время. Он ожидал этого неизбежного разговора, знал, что у нее на уме, с того самого момента, как она вошла в комнату.

– Попробуйте называть меня Майкл, – предложил он. – Трудно держаться официально и сохранять достоинство, когда ты раздет до пояса.

– Михаил, – медленно произнесла она его имя по-своему. – Майк?

– Я вас убью, – пригрозил он.

– Ну ладно. Михаил.

– Микхаил, – передразнил он и улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. – Вы хотели что-то сказать?

На мгновение черные и голубые глаза встретились, и в обоих взглядах отразилось понимание, не требующее слов. Девушка знала ответ на свой вопрос, который не нужно было задавать, она сокрушенно отвернулась, ее стройные плечи чуть опустились.

– Ничего. – Ее голос стал безжизненным. – Попробую найти врача. Янчи сказал, чтобы вы через двадцать минут спустились вниз.

– Господи, точно! – воскликнул Рейнольдс. – Радио. Я совсем забыл.

– Ну, хоть что-то.

Она едва заметно улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Янчи медленно поднялся на ноги, выключил радио и посмотрел на Рейнольдса.

– Думаете, все плохо?

– Да, нехорошо. – Рейнольдс поерзал на стуле, пытаясь унять боль в спине: он всего-то только умылся, оделся и спустился по лестнице, но и это отняло у него больше сил, чем хотелось бы признать, и теперь боль не отпускала. – Условное слово точно было обещано на сегодня.

– Может, они прибыли в Швецию и пока еще не успели связаться с вашими людьми? – предположил Янчи.

– Не думаю. – Рейнольдс очень рассчитывал на то, что условное слово будет передано этим утром, и был сильно раздосадован. – Все было предусмотрено: связной из консульства в Хельсингборге постоянно ждет.

– А-а… Но если эти агенты так хороши, как вы говорите, они могли что-то заподозрить и на пару дней залечь на дно в Щецине. Пока – как это говорится? – не спадет жара.

– На что еще мы можем надеяться?.. Боже мой, подумать только, как я влип с этим микрофоном в душе! – с горечью сказал он. – Что же теперь делать?

– Ничего, просто запастись терпением, – посоветовал Янчи. – То есть нам. А вам – постельный режим, – и не спорьте. Я достаточно в своей жизни насмотрелся на хворых, чтобы отличить больного от здорового. За доктором мы послали. Это мой давний друг, – улыбнулся он, увидев вопросительное выражение на лице Рейнольдса. – Мы можем полностью ему доверять.

Врач поднялся в комнату Рейнольдса вместе с Янчи через двадцать минут. Это был крупный, грузный, краснолицый человек с подстриженными усами. В его голосе звучала та профессиональная бодрость, которая неизменно заставляет пациентов подозревать самое худшее. Он излучал завидную уверенность в себе. В сущности, врачи во всем мире такие, сухо подумал Рейнольдс. Как и многие другие доктора, этот придерживался твердых взглядов и не стеснялся их высказывать: войдя в комнату, он в первую же минуту с полдюжины раз в открытую выругал проклятых коммунистов.

– Как вам удается до сих пор оставаться в живых? – улыбнулся Рейнольдс. – Ну, то есть вы так открыто говорите…

– Пф! Все знают, что я думаю об этих треклятых коммунистах. Нас, знахарей, дружище, трогать не смеют. Без нас ведь никак. Особенно без хороших. – Он надел стетоскоп. – Не то чтобы я был такой уж хороший. Весь фокус в том, чтобы заставить их думать, что ты такой.

Доктор был к себе несправедлив. Он осмотрел пациента квалифицированно, тщательно и быстро.

– Жить будете, – объявил он. – Возможно внутреннее кровотечение, но очень незначительное. А вот воспаление серьезное, и кровоподтеки бесподобные. Янчи, наволочку, будьте добры. Эффективность этого средства, – продолжал он, – прямо пропорциональна боли, которую оно причиняет. Вам, вероятно, захочется выпрыгнуть сквозь крышу, но завтра вы почувствуете себя лучше. – Он выложил ложкой на наволочку изрядное количество сероватой пасты и равномерно ее размазал. – Лошадиная мазь, – пояснил он. – Рецепт многовековой давности. Я использую ее везде. Во-первых, врачу, который придерживается старых добрых методов лечения, доверяют пациенты, а во-вторых, это позволяет мне избавиться от утомительной и трудоемкой необходимости быть в курсе всех новейших достижений медицины. Кроме того, это почти все, что нам оставили эти чертовы коммуняки.

Мазь стала жечь кожу, и Рейнольдс поморщился. На лбу у него выступил пот. Доктор выглядел довольным.

– Что я вам говорил? Завтра будете как новенький! Старина, выпьете пару вот этих белых таблеток – они от боли внутри – и вот эту синюю. Поможет уснуть. Если не заснете, то через десять минут снимете припарку. Таблетки действуют быстро, я вас уверяю.

Подействовали они действительно быстро, и последним, что запомнил Рейнольдс, были громкие ругательства доктора в адрес коммуняк, доносившиеся, когда он спускался по лестнице. Что происходило в течение следующих двенадцати часов, он не помнил.

Проснулся он вечером, но теперь окно было занавешено, и в комнате горела маленькая масляная лампа. Он проснулся сразу и полностью, не пошевелившись и не изменив частоты дыхания – к этому он приучил себя давно. На целую секунду его взгляд задержался на лице Юли – такого выражения он раньше на нем не видел. Она знала, что он проснулся и смотрит на нее. Тусклый свет падал на ее шею и лицо. Она медленно убрала с плеча Рейнольдса руку, которой будила его, но он повернул запястье и взглянул на часы, как человек, не заметивший ничего необычного.

– Восемь часов!

Он резко сел в постели и только после этого вспомнил о муках, последовавших за его предыдущим неосмотрительным движением. На его лице отразилось удивление.

– Как вы? – улыбнулась она. – Лучше?

– Лучше? Это просто чудо!

Его спина словно горела, но боль совсем прошла.

– Восемь часов! – не веря своим глазам, повторил он. – Я проспал двенадцать часов?

– Да. Вы и выглядите лучше. – Она снова была само спокойствие. – Ужин готов. Вам принести?

– Я через пару минут спущусь, – пообещал Рейнольдс.

Он сдержал свое обещание. В маленькой кухне весело потрескивали в печке дрова, напротив нее стоял стол, накрытый на пятерых. Шандор и Янчи поприветствовали его, порадовались успехам в выздоровлении и представили Казаку. Казак быстро пожал ему руку, кивнул, нахмурился, сел за свою похлебку и за весь ужин не проронил ни слова: он все время держал голову опущенной, так что, хотя Рейнольдсу были отлично видны его густые черные мадьярские волосы, зачесанные со лба назад, только после того, как Казак, доев, поднялся и ушел, что-то пробормотав Янчи,