Ага! Рубим, значит, хвост по частям — очень гуманно… в нетерпении рвала я бумагу.

Развернула первый лист и сразу узнала почерк мужа. Бывшего мужа.

«Таис, я ужасно виноват перед вами!

Но письма к вам не доходили, или вы не желали мне отвечать — теперь я понимаю причины и как же мне жаль, что невольно заставил вас пройти через переживания. Вы горевали обо мне — уверен. Но я выжил, вначале совсем этому не радуясь, а дальше случилась Мари.

Я должен... нет — обязан был объясниться и хотел доброго вашего согласия на развод, но сроки не позволили тянуть далее. У меня будет сын или дочь, Таис! Порадуйтесь вместе со мной — вы обрели желанную свободу от меня, а я — любовь, в которой, по вашим словам, так нуждался.

Я виноват перед вами. Лежа без сил, вырываясь из горячечного бреда и опять впадая в него, я все думал… думал о нас с вами. Мне нужно было сразу объяснить вам свои чувства, но я старался показать их через заботу — заботиться о вас было особым видом удовольствия для меня… как и для каждого любящего мужчины, наверное. Когда с благодарностью принимают такую заботу, это лучшая награда и признание. Но вы воспринимали, как должное, как бы вскользь, почти не замечая... Я мало понимаю в отношениях — возможно, так и должно быть. И заботиться о вас следовало совершенно бескорыстно. Но все-таки слова звучали бы убедительнее. Я действовал в корне неверно, возможно в этом дело.

Но любви хотелось, я ожидал ее от вас и неожиданно нашел, почти умирая. Не помню уже, когда благодарность превратилась в восхищение и страсть, да это и неважно.

Не думаю, что оскорбил вас разводом, скорее причинил неудобства. Род Талейран богат, а Марианна желает устранить любую угрозу нашему с ней счастью, исходящую от вас. Бесполезно говорить ей, что вы не будете стремиться удержать меня и не станете как-то мстить через Вильгельма — вы его слабость, а я родич и подданый… или взывая к закону.

Но она права — мои дети не должны нуждаться, пусть даже нужда эта в выборе «меж парчой и бархатом». Отступные от рода Талейран — я не стал отказываться и принял их для вас. Будучи переведены в наш с вами банк в Штутгарте, они могут быть востребованы вами в любое время.

В заключение признаюсь — я сжег то ваше письмо к Нему, взамен отправив свое, взывающее к совести. Я писал, что в законном браке меж нами все было бы возможно и только Он препятствие… что ваша репутация висит на паутинной ниточке и только из-за Него… что, кроме позорного содержания, Он никогда не сможет предложить вам ничего более. И сейчас не откажусь ни от одного из слов того письма, до сих пор убежден — не будь Его и у нас все могло бы быть.

Таис, у меня будет дочь или сын. Во втором случае, мой ребенок наследует герцогский титул Талейранов — иных наследников нет. Меня любит прекрасная женщина, любит так, что заставила полюбить в ответ. К чему это я?

Забудьте Его — это путь в никуда. Любить возможно не один раз, и я тому пример. Вы навсегда останетесь дороги мне, всегда я буду помнить о вас с огромным уважением и восхищением и, будучи на Его месте, имея вашу любовь, боролся бы за вас до последнего. Но, скорее всего, Он, как и я, поймет свой промах, когда будет уже слишком поздно.

Когда-то вы желали мне любви, теперь я искренне желаю ее вам — любви равной, любви безо всяких препятствий. Я никогда не откажусь от наших с вами детей — даже под пытками, в этом будьте спокойны. Мы с женой будем по-родственному рады видеть всех вас в Валенсе, пускай только в Европах окончательно успокоится.

Простите за все, чего я не смог или не сумел. И за то, что позволил себе, посмел, но ни разу не сожалею об этом. И примите благодарность за нынешнее мое счастье — оно состоялось лишь благодаря вам, вашей вере в меня без обвинений и упреков. Впервые за все время, что прошло с раннего детства, когда меня разлучили с матерью… только рядом с вами я почувствовал себя наполненным жизнью и продолжаю жить.

Всегда ваш. Фредерик Август цу Гогенлоэ-Ингельфинген».

Хотелось верить, что так плакала я последний раз. И будто видела это все — там… и верила в ее любовь. Страдающий, нуждающийся в ней замечательно красивый мужчина… да он права не имеет принадлежать одной бабе! Такой генофонд… Но будет верен своей Мари — уверена, слишком долго ждал и искал ее.

Отдельным листом прилагалось их брачное свидетельство, заверенное лютеранской церковью и свидетельство о разводе оттуда же. Копии понятно. Пригодится когда-нибудь — отложила я документы.

Странноватый Басов, впечатленный заученными когда-то выдержками из экскурсионного монолога, уехал тогда, так и не поговорив со мной — возможности такой ему не предоставилось. Беспокоил меня правда один момент… но мама заверила, что той моей истерики никто не слышал — они ее предусмотрели и приняли все меры.

Я помнила правила приличия, подходящие случаю. И, получив в один из дней осторожное и предельно вежливое письмо — природа, погода… а с ним и шикарную коробку конфет размером в полстола, возвращать ее отправителю не стала. Это было бы близко к хамству или оскорблению — человек выбирал, старался, тратился опять же. И он запросто мог быть неплохим мужиком — спокойным. Откровенную каку Тушин никогда не подсунул бы — уверена. Потому в ответном письме я искренне благодарила, но и объясняла — польщена чрезмерно, но к повторному браку не готова. А уважаемому Анатолию Владимировичу желаю счастья в будущей обоюдной любви. И блестящих успехов в карьере понятно, которых он безусловно заслуживает.

2 июля уютно отметили в семейном кругу День моего рождения. Когда-то он странным образом совпал со днем смерти Таи и виноват был в этом господин Дубельт. Счастья, любви, праздника наивной девочке хотелось, но было слишком резко и категорично в них отказано. Ну, так-то… лучшая месть, как известно — забвение, она хоронит врага в прахе его ничтожества.

Взял себя в руки и нашел силы находиться в этот день рядом с маменькой наш жандарм. По напряжению меж ними я поняла, что дальше голодных взглядов и целования перчатки у них не зашло. Будто правильно все и логично для этого времени,