в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он осторожно протянул руку и коснулся ее лица: щеки были влажными, но Юля не отвернулась, не воспротивилась прикосновению.

– Я же сказал: это не для вас, мисс Иллюрина.

– Юля, называйте меня Юля. Не нужно произносить эту фамилию даже мысленно… Зачем я вам все это рассказываю?

– Кто знает? Но расскажите мне еще – расскажите про Янчи. Я немного слышал о нем, но совсем немного.

– Что я могу рассказать? Вы говорите «немного», но я и сама не так много знаю об отце. Он никогда не говорит о прошлом и даже не объясняет, почему не говорит. Наверное, потому, что сейчас он живет только ради мира, чтобы настал мир и чтобы помочь всем, кто не может помочь себе сам. Так он сказал однажды. Думаю, его мучают воспоминания. Он так много потерял и стольких убил. – Рейнольдс промолчал, и Юля продолжила: – Отец Янчи был одним из руководителей Коммунистической партии Украины. Он был хорошим коммунистом и при этом хорошим человеком – так бывает, мистер Рейнольдс. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году он – как и почти все ведущие деятели украинской компартии – погиб в застенках тайной полиции в Киеве. Тогда-то все и началось. Янчи казнил палачей и кое-кого из судей, но слишком многие были против него. Его увезли в Сибирь, и он провел полгода в пересыльном лагере во Владивостоке. Сидел там в подземной камере, дожидаясь, когда лед растает и за ними придет пароход. Полгода он не видел дневного света, других людей не видел полгода – объедки и помои, которые считались едой, ему спускали через люк. Все знали, кто он, и умирать ему предстояло долго. У него не было ни одеяла, ни кровати, температура была намного ниже нуля. В последний месяц Янчи перестали давать даже воду, но он выживал, слизывая иней с железной двери своей камеры. Все начинали понимать, что Янчи – неубиваемый.

– Продолжайте, продолжайте. – Рейнольдс все так же крепко держал руку девушки в своей руке, но ни он, ни она этого не замечали. – И что было потом?

– Потом пришел грузовой корабль и увез его на Колыму. С Колымы никто не возвращается, но Янчи вернулся. – В голосе девушки слышалось благоговение, хотя она повторяла это вслух или про себя, должно быть, в тысячный раз. – Это были худшие месяцы в его жизни. Не знаю, что произошло в те дни, не думаю, что в живых остался хоть один человек, который знает, что тогда случилось. Знаю только, что он до сих пор иногда просыпается с посеревшим лицом и шепчет по-русски: «Давай, давай!» и «Быстрей, быстрей!». Наверное, это как-то связано с ездой на санях или управлением ими. Он и по сей день не выносит звук бубенцов. Вы видели, что у него на руке не хватает пальцев? Там это был любимый вид спорта: заключенных волокли за аэросанями энкавэдэшников – или тогда это были огэпэушники, – и те смотрели, как близко можно их подтянуть к винту… Иногда их подтаскивали слишком близко, и тогда лицо у человека… – На мгновение она замолчала, затем продолжила нетвердым голосом: – Наверное, можно сказать, что Янчи повезло. У него это были пальцы, только пальцы… и руки, вы видели эти шрамы у него на руках. Вы знаете, откуда они у него, мистер Рейнольдс?

Он покачал головой, и Юля, кажется, почувствовала это движение.

– Волки, мистер Рейнольдс. Волки, обезумевшие от голода. Охранники ловили их, морили голодом, а потом бросали человека и волка в одну яму. У человека, кроме своих рук, ничего не было, и у Янчи были только его руки. И руки, и все его тело покрыты шрамами.

– Это что-то невозможное, все это – что-то невозможное, – негромко пробормотал Рейнольдс, словно пытаясь убедить себя в том, что услышанное – правда.

– На Колыме все возможно. Это еще было не самое худшее, это были пустяки. Было и другое – унижения, зверства, ужасные вещи, но он мне о них не рассказывает.

– А что это за следы распятия у него на ладонях?

– Это не следы распятия, на всех библейских картинках все изображено неправильно, невозможно распять человека за ладони… Янчи в чем-то сильно провинился, не знаю, в чем именно, и они посреди зимы повезли его в тайгу, в самую глушь, раздели догола, прибили к двум деревьям, которые росли близко друг к другу, и оставили там. Они знали, что в этом страшном холоде, окруженному волками, жить ему оставались считаные минуты… Но он спасся; бог знает, как ему это удалось, Янчи сам этого не помнит, но он спасся, нашел свою одежду там, где ее бросили, и бежал с Колымы. Тогда-то он и лишился части пальцев на руке, кончиков пальцев и ногтей, и всех пальцев на ногах… Вы видели, как он ходит?

– Да. – Рейнольдс вспомнил странную, скованную походку Янчи. Вспомнил его лицо, доброе, бесконечно кроткое, и попытался увидеть это лицо сквозь призму того, что с ним произошло, но несоответствие было слишком велико, и его воображение отказалось от этой попытки. – Юля, я бы не поверил, что такое могло хоть с кем-то случиться. Пройти через все это… Он точно неубиваемый.

– Я тоже так думаю. За четыре месяца он добрался до Транссибирской магистрали, того места, где она пересекает Лену. В совершенно невменяемом состоянии он остановил поезд. Долгое время он был не в своем уме, но в конце концов пришел в себя и вернулся на Украину. Это было в сорок первом году. Он пошел в армию и через год стал майором. Янчи пошел в армию по той же причине, что и большинство украинцев, – чтобы дождаться своего шанса, как они до сих пор ждут своего шанса, чтобы повернуть полки против Красной армии. И скоро этот шанс представился, когда на СССР напала Германия. – После долгой паузы Юля тихо продолжила: – Сейчас-то нам известно, но тогда мы не знали, что русские рассказывают всему свету. Сейчас мы знаем, что они говорили о долгой, кровавой битве, когда войска отступали к Днепру и дальше, о выжженной земле, об отчаянной обороне Киева. Ложь, ложь, сплошная ложь – но люди по большей части до сих пор не знают, что это ложь. – Ее голос смягчился от воспоминаний. – Мы встретили немцев с распростертыми объятиями. Ни одну армию мира никогда не принимали так радушно, как мы принимали их. Мы угощали их едой и вином, украсили наши улицы, осыпали штурмовиков цветами. Ни единого выстрела не прозвучало, чтобы отстоять