непонятно, что говорить и как себя вести, и это отчаяние неизвестного происхождения никак не хотело меня покидать. Мальчишка закатил глаза – видимо, так на него подействовал крик.

– А.

Он тихо кивнул, а я, глядя на это, впала в замешательство и разозлилась не на шутку.

– «А»? «А» – и все?! Тебе не грустно? Мама с папой умерли, а тебе даже не грустно, что ли?! Что ж ты за мразь такая? Что с тобой не так вообще?!

Мальчишка смотрел на меня так, будто это я здесь какой-то диковинный зверь. У меня вырвался раздраженный вздох.

Он пожал плечами:

– Ну, немного жалко, конечно.

В конце концов я плюхнулась наземь. Хёгу продолжал сверлить меня взглядом. А вот двое лежащих передо мной мертвецов, казалось, отринули все беспокойства.

– Что за монстра вы вырастили…

Эти слова, что тихо вырвались наружу, предназначались вовсе не тем двоим. Даже не мне самой. Это была моя жалоба и обеспокоенность; переживание с ноткой разочарования; незначительная, но искренняя молитва о том, чтобы хоть кто-нибудь исправил случившееся. Бесчисленное множество комментариев про себя, молитва, а еще крик отчаяния.

Как вы могли меня бросить наедине со всем этим? Что мне вообще теперь делать?

Неожиданно мой мозг пронзило острое предчувствие. Если я пробуду здесь еще хоть сколько-нибудь, если я не сбегу отсюда как можно быстрее, я, возможно, просто изничтожу этого мальчишку. И причина, по которой это беспокойство пугающе нарастало во мне, заключалась в излишней логичности этого предчувствия. Я снова покачала головой, остервенело. Эта была попытка прояснить сознание, но на деле стало только хуже.

– Пойдем в дом, – сказал Хёгу, вытянув ладони. В руках у него было три маленьких черных предмета. Даже слишком маленьких, чтобы рассмотреть их. Я глядела на них, сощурившись. – Если победишь меня на этот раз, я тебе все это отдам. И телефон тоже.

Я не стала спрашивать, что это такое. Мне даже неинтересно было. Ну, получу я их, и дальше что? Все, что мне осталось, – это выйти через ворота, написать признание, объяснить все как есть и расплатиться за свои грехи.

Мальчишка нервно вздохнул, явно теряя терпение.

– Положишь в карман, и двери откроются автоматически. Я про внешние ворота. – Хёгу говорил так, будто прочитал мои мысли, хотя, может, это было типичное для этого дома развитие событий. В тоне его чувствовалась неприкрытая снисходительность. – А если не положишь? То они ни-и за-а что-о-о не откроются! Не ожидала такого? Хи-хи-хи.

Наконец я смогла разглядеть суть этого мальчика. И эта давящая, безразличная к собеседнику манера речи, и снисходительность во всем говорили о том, что он инстинктивно принижает своих собеседников, чтобы занять наиболее выгодное для себя положение. По словам его родителей, Хёгу в этом деле настоящий мастер. Даже сейчас он наверняка думает, что ситуация складывается в его пользу. И на деле так оно и есть. Мы уже с ним дрались, поэтому я прекрасно понимала, что ничего хорошего из этого для меня не выйдет.

Я медленно выпрямилась. Только сейчас обнаружила широкую улыбку на его лице. Я улыбнулась в ответ. Вроде бы та же улыбка, но что скрыто за ней на этот раз, мальчишке понять не дано.

Я решительно подбросила в воздух остатки биты, которую использовала в качестве трости. Ничтожный кусок дерева больно ударил мальчишку по руке. И детский крик, последовавший за этим, явно принадлежал восьмилетке.

Часть биты отлетела далеко, до самого забора, а устройства посыпались из рук Хёгу на землю. Я схватила одно из них и бросила взгляд на мальчишку. Тот прижимал руку к груди, на лице его отражались боль и немалое потрясение. И я спросила у него одними глазами: «Что, не ожидал от меня подобного?»

Я знала, что мальчишка смотрит на меня, и намеренно развернулась. Пошла прочь в противоположную от него сторону. Теперь можно просто уйти. Голова все тяжелела, мысли путались, но я уже не могла остановиться. Мне хотелось обернуться, но я сдерживалась, помня, что он наблюдает за мной.

* * *

Спускаясь по лестнице, прихрамывая, я чувствовала, как усталость тяжестью давит на все тело. Я миновала двор и уже была на середине лестницы, когда ворота отворились. Радиус действия у этого беспроводного устройства оказался шире, чем я думала. И тут меня осенило. Ворота открывались таким же образом, когда хозяева выходили из дома. Но тогда я еще не осознавала сущности этого механизма.

Я добралась до подножия лестницы и встала возле ворот, как вдруг в голове стало пусто. Собственное дыхание отдавалось в ушах. В голову взбрела мысль, что если я сейчас вот так запросто уйду, то вернуться уже не смогу. Очевидно же, выйду отсюда и больше никогда не вернусь, да и не то это место, чтобы возвращаться, но все же я не двигалась, словно кто-то удерживал меня.

– Сбегаешь?

Пока я мучилась в сомнениях, Хёгу встал на вершине лестницы и взирал на меня со двора, подставив спину солнцу. Я без конца морщилась как от света, слепящего глаза, так и от странного чувства дискомфорта, вызванного тем, что мне приходилось смотреть на мальчишку снизу вверх.

– Уже уходишь? Эх, так неинтересно. Ты еще нуднее, чем тетя с бабулей. Скука смертная.

Какая радость. Ему скучно. Ах, если бы только существовала возможность реабилитировать в моих глазах этого мальчишку, который и не догадывается о всей прелести скуки!

– Ты правда просто возьмешь и уйдешь?

И я наконец осознала. Вот почему встала у ворот как вкопанная.

Обыкновенный побег – это не то, чего я хочу. А хочу я поставить точку. Вот что я должна сделать. Если смогу всыпать мальчишке по первое число – хорошо, если смогу наставить его на путь истинный – еще лучше. Казалось, будто мой собственный голос, спрятанный где-то глубоко внутри, говорил мне: ты должна уйти только после того, как увидишь, как всему этому придет конец.

Я обязана своими глазами увидеть истинное завершение этой истории.

– Ты и правда плохой ребенок.

Я обернулась. Опять начала шаг за шагом с раненой ногой подниматься по зигзагообразной лестнице навстречу мальчишке. На удивление, при спуске нога сильно болела, а сейчас двигалась гораздо лучше.

– Плохие детишки нуждаются в хорошей трепке.

Хёгу с радостным хохотом развернулся и устремился обратно в дом. Его смех и удаляющийся силуэт, без сомнения, напоминали детишек его возраста. Ему очень шло вот так непринужденно бегать, именно так он и должен был расти. И я иду, чтобы положить этому конец.

Не знаю, что за сюрприз он мне там