По его поведению было понятно, что случилось самое страшное. Парень, входя по пояс в воду, взвывая волком от холода и отчаяния, торопливо выбирался обратно, но, пробежав немного вдоль заберега, снова лез навстречу нам. Не дав причалить, он схватился за борт и чакая зубами, наверное, в сотый раз за ночь, вспомнил, что случилось, рассказывал это теперь нам, крича простуженно и сипло.

– Мы на озере в острове день просидели, карась не пошёл. К вечеру и вакса кончилась, и рыбы нет – решили домой. Да всё нормально было, только темень. Откуда накатит, не видно, лодку не удержать, вертит. Устали шибко, решили курнуть, а на ветру не прикуришь. Он ко мне наклонился, тут бульк – в воде, будто выдуло нас за корму… И ничего нет, ночь кругом – да вода, вода, вода…

Скворец хрипло заплакал, кутаясь в привезённое нами одеяло, потом замолк, просил прикурить и глотал густой дым, надеясь заглушить боль. Через минуту спохватился: – Водка есть? – не дожидаясь ответа, продолжал, будто проживая снова.

– Саня рядом, испугался, но вроде держится… Кричу ему: раздевайся, слышит – нет, не пойму, сам под волну повернулся, поднырнув, сапоги с ног содрал, потом ещё раз – куртку, штаны болоньевые утеплённые. Легче стало держаться, пытаюсь ему орать… Вижу, впереди вроде голова мелькает, гребу вдогон, но вижу-то как? Ничего не вижу! Всё на автомате, и значит, он также… Понимаю, что свитер тоже нужно сбросить, опять ныряю, а когда пытаюсь подработать ногами, чтобы всплыть, вдруг дна касаюсь, такое счастье не испытать больше никогда!.. Воздух хватаю и снова ныряю, ногами вниз – земля! Ещё раз, ещё, теперь волнами бьёт, на мель катит. Но в воде не встать, с ног валит, не удержаться. Выполз на берег, отдышался, но куда идти его искать, не знаю: гул вокруг, брызги и холод, словно огнём жжёт – сдохнуть проще. Когда почти закостенел, до острова добежал, от ветра вроде спрятался, но теплее не стаёт. Ползком пробрался вглубь, траву нашёл сухую, залёг в неё, но земля холодная, кости будто выворачиваются… Сколько мог терпел, а по рассвету на ту сторону острова перешёл, там загородь летняя вокруг стола сколочена, спрятался в ней. А как совсем рассвело, в салафан замотался, обратно пришёл, знал, что заметите…

Скворец, согреваясь, начал растягивать слова, часто зевал, хрустя челюстью, и наконец уснул, забыв на это время боль.

* * *

Уровень воды в этом году действительно поднимали стремительно. Все заинтересованные давно стаскали лодки к воде, но из-за «суеты», связанной с поиском утопленника, первое время ставить побаивались. Ситуацию облегчил сам главный рыбнадзор, Илья Иванович, появившийся буквально на третий день поисков. Он, словно рачительный хозяин, остановив уазик у самого берега, выйдя, потянулся, картинно оглядевшись, словно случайно заметил нас и, открыто заулыбавшись золотым ртом, показательно трогая руками пистолетную кобуру, двинулся в нашу сторону, издали начав укорять:

– Вот, пожалуйста, в рабочее время, вместо того чтобы пахать поля, у них собрания без конца – хорошо живёте, селяне…

Скотник подошёл со всеми, не пропустив ни одного, поздоровался за руку, расспросил и выслушал будто в первый раз наши новости. Потом, как к старому знакомому, обратился ко мне.

– Что у вас нонче так неспокойно? То пожары до небес, то утопленники. Время работать, а вы топчетесь на берегу баранами, – и, повысив голос, донёс всем: – Нужно найти этого бедолагу по-скорому, да спокойно работать! Я обещаю, вас прикрою, если что, в плане выхода на воду, конечно. У вас здесь пока хорошо, течения почти нет, пробуйте кошками, якорите, не останавливаясь. Всё одно поднимите, где-то он тут, лежит себе спокойно, а время идёт. Вам самим же невыгодно ждать…

Скотник, не прощаясь, уверенный, что его услышали и поняли все, быстро прошёл в машину и, тронувшись, махал в окошко рукой: давайте, давайте.

– Вот смотри, сука, один полкает, без свидетелей. Невыгодно Иванычу, когда браконьер вдруг не работает. Начальство по голове не погладит…

Все понимали, что его слова – это именно толчок к движению, вызов на соревнование, где нам нужно украсть, плюнув на закон, пытаясь заработать, – другим, прикрываясь законом, проконтролировать это воровство, – заработав на украденном нами…

В этот же день в воду полезли все, днём немного плавая в поисках утопленника, ночью вытягивая сети, полные рыбы

Саню нашли через неделю, когда майское горячее солнце немного прогрело воду. Его тело всплыло в тихий день, примерно в том месте, где показывал Скворец, и плавающие в поиске вдоль острова дежурные мужики через час затащили тело на берег, где ждала родня погибшего. За неделю в холодной воде видимых изменений с трупом не произошло, и мать в отчаянной надежде трясла парня, гладя мокрые волосы и роняя голову на грудь, пытаясь услышать стук сердца. Однако совсем скоро кожа начала, набухая, сереть и к обеду, оторвав бедную женщину от сына и замотав тело в брезент, неузнаваемого уже никем утопленника увезли на экспертизу.

Меня смерть Сани поразила глупой и нелепой будничностью. Хотя, возможно, я стал привыкать к страшной и почти неизбежной закономерности. Если есть вода – должен же кто-то в ней тонуть?!

На прощание с Саней, которого мать решила похоронить на нашем кладбище, собралось вдруг очень много народа. Мужики и парни, даже не видевшие покойного в жизни, но за неделю поисков представляющие его давним знакомым, а тем более, кто его знал, собрались в маленькой ограде его тётки. Гроб, уже из больницы, был наглухо заколочен, с прикреплённой на крышке фотографией покойного. Именно поэтому всё происходило непривычно скупо и быстро. Родне, выплакавшей все слёзы, плакать уже не хотелось, и через час, закопав гроб с неизвестным содержимым, но с фотографией улыбающегося Сани, народ вернулся к поминальному столу.

Скворец ходил между людьми потерянный, убеждённо рассказывая всем о случайности и глупости произошедшего. Поминающие слушали его внимательно, но при первой возможности отходили в сторону. Скворец, как заговорённый, цеплялся за другого и повторял рассказ. Посидев за столом, он ушёл за сарай и долго плакал там, поливая солёными слезами молодую яркую крапиву.

Дома отец рассказал, что перед автобусом приходили Татарин с тётей Люсей, замотанной платком и с красным лицом.

– Сказали, что по больницам пробегутся, сильно обожглись, через неделю – назад. Олег за сторожа остался, просили как-нибудь проведать…

Затем батя, узнав, что я всё же хочу продолжать рыбачить, предложил:

– Давай сегодня к вечеру баньку сладим. Сейчас природа тёплая, она скоро созреет. Мне хочется тебе одну историю рассказать, которая на моих, вернее, на наших с матерью глазах произошла. Может, она поможет тебе что понять.

Мне действительно вдруг захотелось попариться, а потом, лёжа в предбаннике, слушать ба́тины – немного с лукавством, но, несомненно, обдуманные и честные мысли.

Парился я долго, в несколько заходов, сначала греясь до пота и остывая, потом под веником. Отец же сидел в предбаннике, потягивал свою сладенькую лёгкую настойку на магазинных дрожжах, всё лето зреющую у него в смородине, и рассказывал мне историю из жизни, которая, как он решил, должна была чему-то научить. Зная, как я парюсь, он говорил непрерывно несколько минут, потом терпеливо ждал меня, вспоминая продолжение, чтобы, как только выйду, продолжать без запинки.

– То было в середине семидесятых, плюс минус ерунда, точно можно на памятнике посмотреть, – он, поняв, что