только шаг ступит – крестьяне в Индии перемрут, плюнет – Новый Орлеан затопит. Он из рогатки по голубям стрелял – три чёрные дыры образовались. А сейчас мы его убьём и спасём весь мир да Вселенную в придачу.

Раевский отступил ещё на шаг и стал искать тяжёлый предмет.

– Ну понимаю, поверить сложно. Вдруг мы сатанисты какие. Но мы ведь не сатанисты! Между тем пред тобой будущее человечества. Вот к тебе нищий подойдёт – ты у него справку о доходах спрашиваешь? Или так веришь?

– А я нищим не подаю, – злобно ответил Раевский, вспомнив сегодняшнего – в переходе.

– Ладно, зайдём с другой стороны. Вот откуда мы фамилию твою знаем?

– Да меня всякий тут знает.

– Если вы не верите, то человечеству что – пропадать? Вот вас, дорогой гражданин Раевский, отправить сейчас в прошлое, да в известный австрийский город Линц. А там Гитлер лежит в колыбельке.

– Шикльгрубер, – механически поправил Раевский.

– Не важно. Что, не убить – маленького? Миллионы народу, между прочим, спасёте.

– Это ещё неизвестно – кто там вместо Гитлера будет. А в вашем деле, я извиняюсь, ничего мистического нет. Налицо двое сумасшедших, что собираются малого упромыслить. Как тебя звать, мальчик?

– Са-а-ня, – сквозь слёзы проговорил мальчик.

– Раевский, Раевский, весь мир оккупирован, они среди нас, – вступила девушка, между делом показав Раевскому колено. Колено было круглое и отсвечивало в ночи.

– Нет, не понимаю, что за «оккупация». Оккупация, по-моему, – это когда в город входит техника, везде пахнет дизельным выхлопом, а по улицам идут колонны солдат, постепенно занимая мосты, вокзалы и учреждения.

Раевский сел верхом на урну и, пытаясь вслепую набрать короткий милицейский номер в кармане, продолжил:

– Во-первых, порочен сам ваш подход. И вот почему: мы говорим об абсолютно реальных вещах – у вас мальчик и ножик. У вас могут быть доказательства ваших конспирологических идей, значит мне на них надо указать. Или сразу перейти к метафорам и шуткам, которые я очень люблю.

Иначе получается история вроде той, как если бы в моей квартире испортились пробки. Ко мне придёт монтёр и, вместо того чтобы починить пробки, скажет, что мой дом стоит в луче звезды Соломона, Юпитер в семи восьмых… Да ну этого монтёра в задницу.

Во-вторых, мы как бы живём в двух мирах – реальном, где этого монтёра надо выгнать и починить пробки с помощью другого монтёра, скучного и неразговорчивого, и втором мире – мире романов Брэма Стокера и Толкина. По мне, так лучше отделить мух от котлет. Починить материальным способом пробки, а потом при электрическом свете заниматься чтением.

Мобильный так и не заработал, а подозрительно попискивал в кармане, а мальчик, почуя надежду, забился в цепких руках парочки.

– Пу-у-cи-ик, – протянула девушка, – ну ты пойми, человечество, Вселенная, не захочешь, никто ведь не узнает. А я помнить буду – ты мой герой навсегда, а? Тебя вся мировая культура к чему готовила? Ты знаешь, как единорог выглядит?

– Не знаю я никаких единорогов, – оживившись, ответил Раевский.

– И Борхеса не читал? – язвительно произнесла девушка, но её перебил старик:

– Дорогой ты наш товарищ Раевский, ты убедись сам – мы этому оборотню сейчас ножом в голову саданём, он сразу обратится в прах – вот оно, решительное доказательство.

– Это детский сад какой-то прямо. Вы ребёнка сейчас зарежете, а потом уж обратного пути не будет. А принцип Оккама никто не отменял. Он, я извиняюсь, замечательный логический инструмент. И работает вполне хорошо и в том, и в этом случае. Никого мы резать сегодня не будем. Сейчас вы мне ещё сошлётесь на процессы над ведьмами, что были в Средние века – и о которых вы знаете всё по десяти публикациям газеты «Масонский мукомолец», пяти публикациям в «Эспрессо-газете» и одной – в журнале «Домо́вый космополит». Увеличение числа конспирологических версий ведёт к превращению человека в параноика. Или в писателя…

Раевский в этот момент оторвал наконец от урны длинную металлическую рейку и, размахнувшись, треснул старика по голове.

Девушка вскрикнула, а мальчик упал на песочную кучу.

– Беги, малец! Фас, фас! – завопил Раевский, хотя его такса уже и так визжала, дёргая старика за штанину.

Девушка, разрыдавшись, спрятала лицо в ладонях.

Мальчик удирал не оборачиваясь. Он бежал резво, шустро маша руками и совершенно не касаясь ногами земли.

(крокодил)

В реке Ниле беспечно купается бедный мальчик, а из-за камышей уже стережёт его крокодил.

Михаил Салтыков-Щедрин. Сатиры в прозе

Митя очень хорошо помнил свою первую встречу с Крокодилом.

Это было во время праздника весны, который почти совпал с его днём рождения. Мите исполнилось двенадцать, и его теперь в первый раз должны были вести к священному фонтану. Он спал плохо, заснув только под утро. Шутка ли – в первый раз к фонтану. В этом сне-воспоминании время текло удивительно медленно. «Мама, мама, а Крокодил посмотрит на меня?» – спрашивает Митя. Мама не отвечает, и оказывается, что она трясёт его за плечо: «Митя, пора вставать».

Так он выпадает из другого, настоящего сна, где Крокодил смотрит на него и благословляет. После завтрака мать выдернула его за руку из дому, как цепочка выдёргивает пробку из ванны. Папа шёл сзади, с букетом цветов.

Город был залит весной. Они влились в общий поток, который быстро вынес их на вокзальную площадь, где стоял священный фонтан. Фонтан из-за чужих спин был не виден, но Митя прекрасно знал, как он выглядит.

Там сошлись в ритуальном танце Шестеро Великих, что совсем ещё детьми просили Крокодила о помощи. Он внял им и спас всё человечество от чёрной чумы. Шестеро плясали вокруг него, отчего история продолжила своё движение. Великий Крокодил победил пришедшего с запада врага. Он сожрал этого врага, он растоптал его, а потом, открывая пасть, сплёвывал оружие, пряжки и подковки того, чьё имя никто не должен произносить. И мы остались живы, чему были свидетелями восемь белых лягушек, сидящих на бортике фонтана. Символам и их значениям были посвящены десятки, если не сотни, книг – для взрослых и детей. Всем вместе – и каждой лягушке в отдельности.

Митя знал всё это наизусть, и главным желанием его было быть одним из Шестерых. Но время Шестерых прошло, маленькие герои растворились в школьных учебниках и патриотических фильмах. Правда, у каждой школы стояли шестеро героев, а Митя давным-давно носил на груди шестиконечную звёздочку с маленьким Крокодилом.

Крокодила любили все, даже папа, который никого не любил, кроме мёртвых художников. Ну и