Пришлось согласиться. Шувалов был пусть и старше, но более тощим.

— А ты знаешь, как бить? Ну, чтобы по-особому.

— Да. Отец показывал.

Надо же, какое у некромантов разносторонне образование выходит.

— А…

— Порой случается бывать на местах, которые вроде этого.

Димка полз довольно быстро, и мне приходилось поторапливаться, чтобы не отстать. И чтобы слышать, само собой.

— Большей частью кладбища действительно спокойны. Но порой вот всякое бывает.

Ага. Прямо сейчас и бывает.

Вокруг нас.

— Поэтому каждый… в нашем роду… знает… — Димка изо всех сил спешил, и когда под рукой его проломилась доска, едва удержал равновесие. Но руку вытащил, зашипел только.

— Что?

— Не страшно, — он крутанул ладонью. — Поцарапал чутка. В общем, надо добраться.

— А если колокол сняли?

— Нельзя.

— Но церковь-то закрыта.

— Да, и большой сняли, но малый тревожный должен быть. Это закон. Пока не возведена новая часовня и не поставлен новый тревожный колокол, старый убирать нельзя.

Что ж, буду надеяться, что в этом случае на закон не положили кое-что лишнее.

Я переполз через разваленную ступеньку. Как ни странно, чем выше поднимались, тем чище становилось вокруг. Да, пахло пылью и грязью, но и только.

Метнулась наперерез крыса, но Призрак успел раньше. Тварь он высосал.

Так, а если…

— Ту тварь сожрать не хочешь? — поинтересовался я у Тьмы мысленно. И получил в ответ картинку с чем-то вроде блюющего котика.

Понятно.

Не хочет.

— Всё…

Лестница вывела на вершину или как это правильно называется? На площадку? От стен остались узкие колонны, которые держались, верно, силой молитвы и чудом, не иначе. Выше виднелись остатки крыши, ну и тяжеленная крестовина, явно предназначенная для очень большого колокола. Правда, сейчас она была пуста.

— Только тут пол…

Отсутствует. Большей частью. Доски прогнили, частью осыпались. А вот опорный брус уцелел. Он протянулся этакой дорожкой к помосту, что поднимался над провалом.

Ага, над помостом свисала верёвка.

Я задрал голову, убеждаясь, что колокол и вправду висел. Он едва виднелся, там, за крестовиной, и с виду было не понятно, целый ли. Что ж, возможно, что-то да выйдет.

— Я туда, — сказал Шувалов.

Димка попробовал брус на прочность.

Не скрипело.

Только не сказать, чтобы опора надёжная. Он сырой и скользкий, и не так широк, чтобы удержаться. А падать высоко.

— На четвереньках, — рявкнул я, когда Шувалов попытался распрямиться. — Если свалишься, пользы от этого не будет. Я вот не умею бить правильно.

— Там просто. Три удара и пауза в десять ударов сердца. Потом три удара и пауза. И снова три удара и пауза. Одного цикла хватает, но лучше повторить. Пауза между циклами должна быть длиннее, — он отёр грязные ладони и, опустившись на четвереньки, пополз вперёд.

Быстро, но осторожно. Замер, когда из-под рук посыпалось что-то. И само здание вдруг вздохнуло, точно того и гляди оживёт. Или прямо сейчас развалится. Кажется, эта мысль посетила и Димку. До площадки он добрался и, уже не глядя вокруг, потянулся к веревке.

Дёрнул. Раз. Другой.

— Сав, там застряло что-то! Не тянет!

— Сейчас.

Я пополз следом. Дерево под пальцами было мягким, что пластилин. А внизу вдруг раздался взрыв, звук его громких хлестанул плетью, поторапливая. Хотя мы и так не медлили.

Колокольня слабо вздрогнула.

И балка снова захрустела, просела, грозя вовсе переломиться. Чтоб вас всех… и тех, кто должен следить за порядком, и в целом, в глобальном, так сказать.

На площадку я взлетел. И, вцепившись в веревку, дёрнул. Веревка натянулась струной, но и только.

И ещё.

И снова без эффекта.

— Вместе! — крикнул Шувалов. — На раз-два…

И на три что-то там, вверху, протяжно заскрипело. И посыпалась мелкая труха, а следом рухнуло что-то живое, шевелящееся, но к счастью, пролетевшее мимо. Главное, что колокол сдвинулся.

— Ещё! — Шувалов тоже это ощутил. — Давай… раз-два…

Три!

Теперь пошло легче. Веревка вдруг словно сама ухнула вниз, и мы оба едва не упали, но удержались на ногах. А там, наверху, родился звук.

Бам.

Звук был ярким и живым.

Он пробрал меня до костей.

И веревка потянула руки вверх, а Димка, позволив ей качнуться, остановил.

— Раз-два…

Снова три. И следующий удар колокола вышел более громким, ясным. Он подхватил тот, первый, почти погасший.

Раз-два-три.

Это просто.

Считаешь и дёргаешь веревку, и оттуда, сверху, сыплет уже не трухой, хотя и ею тоже, но живою золотою медью. Звон этот странным образом согревает.

— Раз-два-три… — шепчет Шувалов. И я вижу, что он содрал руки до крови. Веревка старая, грубая и занозистая, но держит. И кровь — это малая плата.

Главное, что звенит.

— Погоди. Пауза и… сейчас вот должно… должно заработать. Сейчас.

Он закусил губу, стараясь не выдать волнения.

Сейчас.

А если и нет, то снова повторим, потому что звук этот, он не просто так, он помогает. Не знаю, как там, внизу, но здесь дышать и то легче стало.

Раз-два и три. Я считаю, хотя в этом уже нет необходимости, потому что ритм простой, и на него отзывается кровь. Раз-два и три. И снова.

— Сейчас… — шепчет Димка, сжимая веревку. Пальцы его белеют от напряжения. И я чувствую страх, сомнения — вдруг он что-то не так понял. Вдруг упустил какую-то мелочь, из-за которой теперь не получается.

Вдруг…

И это случилось.

Я услышал, как где-то там, далеко, загремела медь. Только уже зло, упреждающе, и голос