во что не лез. Просто сказал: платите вовремя налоги, почитайте царя и не воюйте без разрешения. Молитесь кому хотите, торгуйте с кем хотите, и одевайтесь, как велят ваши обычаи. Государству на это ровным счетом наплевать. Оно, государство, до таких мелочей опускаться не будет. Оно наведет порядок на дорогах, создаст правила игры и будет собирать свою ренту в виде пошлин и налогов, выступая арбитром в спорах знати. А дальше рыночек порешает. Он ведь, рыночек получившийся, был от Греции до Индии, и от Нубийских порогов до Сырдарьи. Порешать можно на раз.

Ну, я очень надеюсь на то, что и здесь получится нечто похожее, только в куда меньших масштабах. В моей прошлой жизни с рынком вышло не очень, не все в него вписались. Может быть, получится здесь? Ведь то, что происходит прямо сейчас, станет не совсем войной. Образовавшийся вакуум власти втягивает меня в эти земли с огромной силой, принуждая заполнять пустоту. Порой даже против моей воли.

Я не буду думать об этом сегодня, — уныло смотрел я на папирус. — Я бы вообще об этом не думал. Ну на кой-мне эта Сирия? Я ведь надорвусь…

* * *

Неделю спустя.

Пять бирем — большая сила в этой части моря. Мы прошли вдоль побережья Лукки и успешно обогнули проклятый мыс Гелидония. Тот самый, что расположен чуть южнее Кемера. Любимое место всяких дайверов и прочих морских экстремалов. Воды здесь дрянные на редкость. Они капризны и усеяны острыми скалами, едва прикрытыми пенными барашками волн. Пропороть днище корабля у этих берегов — проще пареной репы. И как только это происходит, из какой-нибудь крошечной бухты тут же выскакивает пять-семь лодок, набитых самым что ни на есть отребьем. Вон, на горе, в каменной башне сидит наблюдатель и нагло пялится на нас. Он даже не думает скрываться. А еще в этом месте может резко поменяться ветер, и морское течение, что только что несло вас в сторону Родоса, разворачивается в строго противоположном направление, сильно замедляя ход кораблей. Эту особенность здешние пираты тоже отлично знают и умело ей пользуются. Мы не лезем на эти берега и почти не знаем их. Просто незачем. Тут живет бедный и злой народ, зубами и когтями вцепившийся в заросшие лесом горы. Мы проводим свои корабли мимо, используя для ночевки лишь пару надежных гаваней.

Нас тут сильно уважают. Потому-то, завидев хищный силуэт и резную бычью голову на носу, многие корабли спешат убраться подальше и скрыться в прибрежных бухтах. Можно было бы погнаться за ними, но ведь парни тут живут не промах. Они наведут нас на острые, словно шило, рифы, притворяясь раненой куропаткой, а потом сожгут, забросав горшками с углем. Так что плевать мне на них.

У меня отличное настроение. Я сижу на корме корабля, свесив ноги, словно мальчишка, и наслаждаюсь попутным ветром, бьющим мне прямо в лицо. Соленые капли летят в глаза, когда корабль ныряет носом вниз, а я улыбаюсь, совершенно счастливый. До чего же хорошо отвлечься от повседневных забот и просто сидеть бездумно, качаясь на бирюзовой волне. Мы идем под парусами, а потому команда гребцов занята примерно тем же, чем и я. Валяет дурака, наслаждаясь солнышком и прохладой. Нечасто бывает так, чтобы и течение попутное, и ветер бил прямо в спину. Биремы развернули все три паруса, даже носовой кливер, и мчат с невероятной для здешних мест скоростью. Узлов семь, не меньше.

До Талавы рукой подать, проводник тычет в сторону берега. Мы взяли с собой лоцмана, который знает эти воды как свои пять пальцев. Чутье и писцы не подвели, месту этому просто цены нет. И озеро, и полноводная река Калбис, и плодородные земли, и роскошная гавань. Его люди попросились в подданство, и я их в него приму. Этот город станет моим форпостом на разбойничьем берегу, что раскинулся между хеттскими княжествами Тархунтассы и Родосом. Этот проклятый остров не обойти никак. Он, словно ключ, запирает проход на север. Я хочу осмотреться как следует, ведь именно здесь пролегает торговый путь, связывающий Трою и Египет.

— До чего гавань хороша, государь, — сказал кормчий Палинур, с любопытством поглядывая по сторонам. — И коса широкая от моря ее закрывает. Даже отсыпать не придется.

— Кажется, мы на месте, — ответил я ему, разглядывая место, в котором бывал когда-то бесконечно давно.

— А чего это дым валит? — кормчий ткнул рукой в горизонт, где и впрямь поднимался густой столб. Он подумал и сам себе ответил. — Не иначе, нас увидели и баранов жарят. Я бы сейчас поел баранинки…

Глава 13

Корабли ткнулись в песчаный берег носами, и пехота с веселыми воплями начала прыгать в мелководье, ловя концы, что бросали им сверху. Спрыгнул и я, честно схватив веревку вместе со всеми. В походе все воюют, и все работают. И абордажной командой в бою я тоже командую сам. Такие тут порядки. Царь — первый из воинов. А если он не воин, то он и не царь.

Скрип киля по мокрому песку прозвучал словно музыка. Длинный поход — штука утомительная, а возможность поесть по-человечески и выпить на сон грядущий вселяет в людей немалый оптимизм. Еда два раза в день и ночевка на берегу надоедает быстро, а романтика моря не замечается вовсе. Тут народ вообще не романтичный, а море, когда оно окружает тебя со всех сторон, никакого восторга уже не вызывает.

— Господин! Господин! Это вы? — ко мне подбежал тощий мужичок-лувиец, с жадным испугом разглядывающий царское ожерелье на моей шее. Он одет в одну лишь набедренную повязку и суетливо приплясывает на месте, перебирая голенастыми ногами. Он как будто готов сорваться с места и убежать, обгоняя собственный страх. Отчаянной смелостью нужно обладать, чтобы сунуться к таким, как мы.

— Царь Эней? Да? — спросил он, щеря в умильной улыбке рот. Слева нет двух зубов. А он изрядный забияка, и не подумаешь даже, глядя в овечью тупизну его глаз.

— Ну, я царь Эней, — удивленно посмотрел я на него. — Кто ты такой и чего тебе надо?

— Меня старейшины Талавы послали, — угодливо поклонился мужичок. — Сказали, если с бычьими головами будут корабли, то это значит, сам государь прибыл, Морского бога сын. А головы, вот они. Стало быть, пожалуйте в город, господин. Просим нижайше. Сейчас старейшины выйдут. Одеваются они, государь. Не извольте гневаться, сильно позже ждали вас. Не думали, что до восхода Семи Сестер выйдете из порта. Уважение от нас, значит,