Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.

Знахарка за эти дни подлечила старые раны разбойникам. Беглые каторжане все скрипотой в суставах маялись, болями в хребтах, прострелами в поясницах, сказались годы тяжкого труда. И прочие отрядники тоже: кого чирьи мучали, кто по нужде ходил со слезами, кто застарелой простудой терзался, харкатину извести не мог. Одним позвонки на место поставила толковая лекарка, другим больные зубы вытащила.

Далер, как и прочие, выполнял привычную работу, а Форелька всюду за ним хвостом ходила, понимала, что нужно сделать, где подсуетиться помочь, но ни словечка за всё время не обронила и смотрела сквозь всех в никуда, будто никого не видела. Ночевала с ним только, бабка одна спала. К Форельке пообвыклись все, а всё же сторонились, побаивались и на Далера поглядывали с уважительной опаской.

— Дурни дикошарые! — бухтел Булат, поплёвывая сквозь зубы. — Я бы, не будь тебя, Демира, давно бы беляночку эту у твово писаря отбил! Тихонькая, послушная, мечта, а не баба!

— Иди, кто ж тебя держит! — беззлобно смеялась командующая. — Сначала тебе Далерка шею намылит, а потом Форелька хозяйство узлом завяжет! А потом уж я тебе отвешу и в постель к себе не пущу более!

— Я ж это! — пугался Булат. — Прикидываю тока! Чё сразу начинаешь?! Куда я от тебя, лучше тебя не сыскать! Демира! Ну, ты чё?! — И лез обниматься.

Халзан вздыхал, бормотал ругательство и возвращался к работе.

Спустя седмицу и пару дён, когда запорошил под вечер снег, засобиралась в обратный путь Кабарга. Ведьмак новооглашенный в провожатые подрядился, к нему Демира ещё двоих мужиков приписала. Путь до деревни не близок, в дороге всякое случиться может, одному небезопасно. А в последний момент и сама решилась сопроводить.

Все вышли во двор проститься со знахаркой. Благодарили, хорошей дороги желали.

— Бабка, ты не обижайся, если что не так. — Булат подошёл к старой лекарке, поклонился. — Век тебя не забуду!

— Ей обязан будь! — изрекла Кабарга, указуя кривым пальцем на Демиру. — Она тебе дорогу жизни освещает! И он, — вскинула острый подбородок, кивнула на Далера, — отражение света её!

— Ступайте с миром! — пожелал и Халзан доброго пути.

— Сами с миром оставайтесь! — от сердца взмолилась начальница. — Чтоб вернулись мы, и ладно всё было! Чтобы этот свербигузок ничего не вытворил, смотри за ним! — наказала среднему брату.

— Сама ты ветрогонка! — показушно обиделся Булат.

— Всё, стронулись, отворяйте калитку! — велела атаманша.

Булат метнулся к ней и сунул в руку горстку сушёной вишни. Демира молча приняла подношение, но он успел ухватить наполненный теплотой её взгляд и улыбнулся, как всегда ей улыбался, так же тепло, от всего сердца.

— Веди себя хорошо! — напомнила напоследок командующая.

Булат сдвинул брови, оттопырил нижнюю губу, поднял два пальца, коснулся лба, отвёл в сторону, салютуя, и закрыл за Демирой тяжёлый железный засов.

Происшествий в пути не случилось. На полдороге до деревни попрощались со знахаркой и её внучкой. Форелька и при расставании смотрела на Далера так, будто не видела. Иней намёрз на её белых ресницах, крупные снежинки таяли, растворяясь в молочной кипени волос, платок сполз на затылок. Далер подтянул край, закрыл ей голову и лоб, увязал под подбородком концы и упрятал под доху. Форелькин далёкий взгляд не коснулся его, в свете луны глаза её сияли чёрными алмазами, оправленными в серебро ресниц и ничего в тёмной глубине не отражали.

Отчаявшись увидеть в них хотя бы проблеск живого, человеческого, Далер наклонился и коснулся губами её век. Не дрогнули снежные стрелки, не изменился отрешённый, в бездну иных миров погружённый взгляд. Она моргнула, повернулась и зашагала за бабкой своей, и свежий снег крепко и хрустко заскрипел под подошвами её башмаков.

Назад возвращались, стараясь ступать в старые следы. Снег падал крупно, ровно, мерно, скрывал от приметчивого глаза тропу. Ночь выдалась тихая, тёплая, и луна светила с материнской заботой, мягко, ласково, указывая дорогу, но не выдавая путников.

— Демира! — Далер не выдержал, окликнул идущую впереди командующую.

— Чего тебе? — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Ты ни словом со мной не перемолвилась за эти дни, — упрекнул он.

— Ты ж видел! — с досадой напомнила она. — Что делалось! До разговоров ли?!

— Тебе правда всё равно? — Далер хотел спросить спокойно, а не получилось, дрогнул голос, выдал.

— Всё равно — что? — с усталым равнодушием уточнила Демира.

— Да что с Форелькой я! — Он ускорил шаг, поравнялся с ней, заглядывая в лицо.

Она остановилась, отряхнула рукой морозь с капюшона плаща.

— Правда всё равно, — ответила, — твоя жизнь, твои правила. Или что, Далер? — усмехнулась безжалостно. — Я её под тебя подложила, чтобы ревновать? У меня полно дел, чтобы не беситься со скуки!

— Правда всё равно, — тоскливо повторил он. — А ушёл бы я с ними сейчас? Остался бы жить в избушке знахарки, и боги в помощь нам!

— Так я рада была бы, Далер! — Она даже руку к сердцу прижала, подтверждая горячую искренность слов. — И что с того, что скорбная Форелька? Молчаливая жена — сокровище! А бабка научила бы тебя ремеслу лекарскому! Жизни спасал бы, доброму делу служил! Только не уйти, — покачала головой с сожалением. — Выдашь себя с головой, и их под костёр подставишь!

— Всё равно тебе, — с тихой яростью проговорил он, — плевать! Форелька, да хоть кикимора болотная! А тогда светом целовала меня! А теперь всё равно тебе!

— Уймись! — Демира посмотрела на идущих впереди Йохима и Жменю и, убедившись, что далеко отошли, не оглядываются, не увидят, не услышат, шагнула к Далеру, схватила за ворот дохи, тряхнула. — Мне нет дела, кто с тобой! Живи свою жизнь!

— Как? — Он вцепился ей в плечи, развернул навстречу лунному свету. — Как жить, как быть с другой женщиной, когда тебя люблю?

— Да как хочешь! — отрезала она и отбросила его руки. — Справишься, если достоинство имеешь! Не справишься, туда и дорога тебе! К слабым нет во мне жалости! Идём! Отстали от своих!

— Ведьма