Но было то, на что я мог повлиять. То, что находилось в пределах моей досягаемости. Маленький, одинокий мальчик, который прямо сейчас, в эту самую минуту, сидел в холодном лондонском приюте и, возможно, уже начинал ненавидеть весь мир. Том Марволо Реддл. Если я смогу изменить его судьбу, я все равно изменю многое. Эта мысль стала моей навязчивой идеей, моей путеводной звездой. И я решил действовать.

Приближалось Рождество, а перед ним — мой четвертый день рождения. Я решил использовать эти праздники, чтобы запустить свой план.

Так, в череде хозяйственных забот, кулинарных секретов и вечерних занятий магией, прошли последние недели ноября. Жизнь наконец-то вошла в спокойное, предсказуемое русло. Отец был занят работой, я — своими маленькими и большими делами. Тревоги и страхи отступили, уступив место тихому, умиротворяющему быту. Всё было хорошо, почти идеально. И именно эта идиллия делала мысль о маленьком мальчике в холодном лондонском приюте ещё более невыносимой. Мой план созрел, и я ждал лишь подходящего момента, чтобы привести его в действие.

* Разрыхлитель, он же пекарский порошок (baking powder) был изобретен Альфредом Бёрдом в 1843 году в Англии. К 1930-м годам он был абсолютно повсеместным продуктом. Герой ошибается, думая, что его могли еще не изобрести, просто у него нет гугла под рукой.

Глава 33. Запах праздника

Я проснулся от запаха. Не от света, пробивающегося сквозь занавески, не от звуков за окном — от сложной, многослойной симфонии ароматов, наполнявших дом. Запах свежеиспечённого хлеба смешивался с дымком жареного бекона, к нему присоединялась сладкая нотка блинов с мёдом. Но это было не всё. Снизу, с кухни, тянуло запахом жареного мяса — насыщенным, с лёгкой ноткой дымка, от которого слюнки текли сами собой. А ещё я различал тонкий, почти карамельный аромат жареного лука, который, наверное, томился на сковороде вместе с овощами — морковью и, возможно, корнем сельдерея. Всё это переплеталось в один тёплый, домашний, невероятно аппетитный запах праздника.

Аромат был таким насыщенным, таким обволакивающим, что на мгновение я забыл, где нахожусь и кто я такой. Просто лежал, укутанный в одеяло, и вдыхал эту смесь, позволяя ей обволакивать меня, как невидимому объятию. Роберт явно готовился не только к моему завтраку, но и к вечернему приёму гостей. Он трудился с раннего утра, создавая настоящий праздничный пир.

Дверь в спальню тихо скрипнула, и в комнату просунулась большая, знакомая голова отца.

— С днём рождения, сынок! — голос Роберта звучал необычно торжественно, но при этом тепло и нежно.

Я приподнялся на локте, протирая глаза. Отец стоял в дверях с широкой улыбкой на лице, вытирая руки о кухонное полотенце, которое держал в руках. И что удивило меня больше всего — на нём был надет кухонный фартук, тот самый, который я видел всего пару раз за всё время нашей совместной жизни. Роберт почти никогда его не носил — когда готовил магией, в этом просто не было необходимости. Всё делалось быстро, чисто, без брызг и капель, палочка управляла процессом так, что отец практически не пачкался и не боялся испачкаться. Но сегодня… Сегодня было что-то особенное. Фартук был слегка измятым, на нём виднелись свежие пятна муки и капли жира — свидетельства того, что отец трудился по-настоящему, не полагаясь только на магию.

— Четыре года, — продолжил он, входя в комнату. — Мой мальчик уже совсем большой. Вставай, соня, завтрак стынет, а у нас ещё столько дел!

— Спасибо, пап, — сказал я, и моя улыбка была совершенно искренней.

Мы спустились вниз, где меня ждал накрытый стол. И то, что я увидел, заставило меня на мгновение замереть. Роберт явно постарался — нет, это было не просто стараниями. Это был настоящий праздничный пир.

В самом центре стола возвышались две широкие плоские тарелки с блинами. На одной высокой горкой лежали толстые пышные блины — каждый размером с небольшое блюдце, но зато высокие и объёмные, словно маленькие воздушные подушечки, румяные, с золотистыми краями. На самой вершине этой башни таял кусочек сливочного масла, стекая медленными каплями по бокам. На второй тарелке — более привычные мне широкие и плоские блины, тонкие, почти прозрачные, сложенные аккуратной стопкой.

Вокруг блинов был разложен настоящий арсенал дополнений. Свежеиспечённый хлеб трёх видов — белый пшеничный, тёмный ржаной и золотистый овсяный — лежал частично нарезанным на деревянной доске, источая тёплый, дрожжевой аромат. Рядом в керамической маслёнке покоилось холодное сливочное масло, твёрдое и блестящее.

На продолговатом блюде красовалась мясная нарезка — тонкие ломтики разных колбас, кружочки копчёных ветчин, аккуратные ломтики уже готовой запечённой буженины золотисто-коричневого цвета, от которой исходил аромат чеснока и специй. Рядом на другом блюде — сырная нарезка: бледно-жёлтый твёрдый сыр, сливочно-белый мягкий, с оранжевыми прожилками острый. Полоски жареного бекона лежали в отдельной миске, ещё теплые, хрустящие, с карамелизованными краями.

Напитки тоже были на выбор. Небольшой кувшин с тёплым молоком, от которого шёл лёгкий пар. Заварной чайник, укутанный в грелку. Два графина с соками — ярко-оранжевым апельсиновым и золотистым яблочным.

Но больше всего меня поразило разнообразие сладких добавок к блинам. В центре стола стоял керамический горшочек с подогретым мёдом — он был жидким, тягучим, золотисто-янтарным. Из горшочка торчала характерная деревянная палочка с округлым утолщением на конце, предназначенная специально для меда. Рядом выстроились в ряд маленькие соусники с вареньями и джемами — клубничное, ярко-красное, почти светящееся, с целыми ягодками на дне; вишнёвое, тёмное и густое; малиновое, с характерными крупинками семечек; прозрачное золотистое яблочное; и насыщенное фиолетовое сливовое.

Всё это выглядело не просто как завтрак. Это был настоящий праздничный стол, какие накрывают для дорогих гостей или в особые, важные дни. И Роберт накрыл его для меня. Для своего четырёхлетнего сына.

— Садись, садись, — отец подтолкнул меня к стулу. — Сегодня твой день, и ты должен начать его правильно.

Я сел, и Роберт присоединился ко мне, наливая себе кружку крепкого чая. Атмосфера была радостной и лёгкой. Мы ели, и отец рассказывал мне о том, как он сам праздновал свои дни рождения в детстве. Истории были простыми, немного грустными — одинокий мальчик в большом доме, где праздники были скорее формальностью, чем радостью. Но он рассказывал их с улыбкой, словно это были светлые воспоминания. Роберт был в приподнятом настроении, постоянно шутил и смеялся, и его радость была заразительной. Я слушал, кивал, смеялся в нужных местах, сам отпуская все свои печали и тревоги, всё больше и больше погружаясь в праздничную атмосферу.