Мне стоило нечеловеческих усилий выровнять машину, не прерывая поцелуя. Полагаю, ни один инструктор по пилотированию не тренирует подобную ситуацию. А если и тренирует… ох лучше даже не думать об этом.

Когда она наконец оторвалась от меня, я жадно вдохнул живительный кислород:

— Ты только что чуть не уронила вертолёт стоимостью в целое состояние.

— Плевать, — выдохнула она, всё ещё сидя у меня на коленях и не собираясь никуда двигаться. — Плевать на вертолёт. Плевать на всё.

Её глаза блестели. Не от слёз – от чего-то куда более сильного. Эта долгая вынужденная разлука сделала то, чего не смогли бы никакие слова – она окончательно показала ей, что этот невозможный, дерзкий, разыскиваемый человек и есть её судьба. И никакие преображенцы, никакие императоры и никакие расстояния этого не изменят.

— Ладно, у нас проблема, — сказал я.

— Какая? — насторожилась она.

— Ты сидишь на штурвале и мне нечем управлять, — хмыкнул я, находясь в считанных сантиметрах от её лица.

Алиса посмотрела вниз, потом на приборную панель, потом на меня.

— Это твои проблемы, — заявила она и устроилась поудобнее.

Следующие пятнадцать минут полёта я управлял вертолётом с аристократкой на коленях. Она уткнулась носом мне в шею, обхватила руками и молчала. Просто молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. Когда внизу показались огни моего поместья, я мягко произнёс:

— Нам пора снижаться. И для этого мне всё-таки нужны мои колени.

Алиса нехотя вернулась на своё место и пристегнулась. Но её рука тут же нашла мою и сжала так, что я почувствовал каждый её палец сквозь перчатку.

Вертолёт коснулся площадки мягко. Я заглушил двигатель и повернулся к ней:

— У меня для тебя кое-что есть. Но для этого тебе нужно закрыть глаза.

— Что? — она недоверчиво посмотрела на меня.

— Доверься мне, — сказал я и достал из кармана шёлковый платок.

Алиса посмотрела на платок, потом на меня, потом снова на платок:

— Уваров, если это очередная твоя авантюра…

— Это лучшая из моих авантюр, — довольно улыбнулся я.

Она закатила глаза, но позволила повязать платок. Я помог ей выбраться из кабины – в вечернем платье и на каблуках это было непросто – и осторожно повёл по дорожке. Она вцепилась в мою руку и шла маленькими шажками, как человек, который одновременно боится и не может дождаться.

— Куда ты меня ведёшь? — требовательно спрашивала она меня не один раз.

— Увидишь, — невозмутимо ответил я в десятый раз, на что она лишь фыркнула:

— Я как раз не вижу, в этом вся проблема.

Под ногами мягко захрустел гравий, потом сменился чем-то другим – ровным и гладким. Она нахмурилась:

— Это что, булыжник? У тебя во дворе булыжник?

— Присаживайся, — я подвёл её к стулу и помог сесть.

Она села, при этом сжав мою руку чуть крепче. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.

— Готова? — спросил я.

— Конечно же нет, — саркастически заявила она. — Давай уже снимай, интриган!

Я развязал платок и в ту же секунду заиграл аккордеон.

Алиса открыла глаза и замерла. Она не ахнула, не вскрикнула, не схватила меня за руку. Она просто замерла, и по тому, как расширились её зрачки, я понял — попал.

Перед ней лежала узкая, мощёная булыжником улочка, уходящая вперёд метров на тридцать. По обеим сторонам стояли фасады домов с деревянными ставнями, коваными балкончиками и цветочными горшками на подоконниках. Тёплый желтоватый свет фонарей ложился на камень, отбрасывая мягкие тени. В воздухе стоял запах свежих круассанов и кофе. Где-то за углом аккордеонист выводил ту самую мелодию, от которой Петрович чуть не сошёл с ума, а сейчас она звучала именно так, как должна была — негромко, тепло, по-парижски.

Прямо перед ней стоял небольшой круглый столик на двоих с белой скатертью, двумя бокалами и свечой в бронзовом подсвечнике. А за столиком, прислонившись к фонарному столбу, стоял здоровенный мужчина в полосатой жилетке, фартуке и чёрном берете, надвинутом на глаза.

Гончий.

Мой начальник охраны, человек, способный сломать челюсть одним взглядом, стоял с блокнотом в руках и выражением лица профессионального парижского официанта. То есть — слегка надменным и бесконечно скучающим.

— Бонсуар, мадмуазель, — произнёс он с таким чудовищным акцентом, что аккордеонист на секунду сбился с ритма.

Алиса медленно повернулась ко мне. Её рот был приоткрыт, глаза — размером с блюдца.

— Уваров… — прошептала она. — Это что?

— Ужин, — просто ответил я и отодвинул для неё стул.

Она села, не сводя глаз с улочки. Взгляд скользил по ставням, по фонарям, по вывеске маленького кафе, где в окне виднелась стойка с круассанами и багетами. За этой стойкой, в поварском колпаке, стоял Колька, мой доставщик, и с невероятной серьёзностью изображал пекаря.

Из-за угла появился Чёрный Пёс. На нём был берет, тельняшка и шарф, повязанный на шее тем особенным парижским узлом, который он, судя по всему, репетировал не один день. В руках он нёс маленькую колонку, из которой зазвучал бит, и Пёс, прохаживаясь по булыжной мостовой, начал читать рэп.

На французском, вернее, на том языке, который он считал французским. Из знакомых слов я разобрал «круассан», «бонжур», «мерси» и, кажется, «шампиньон», хотя в контексте рифмы это мог быть и «шампанское». Остальное было импровизацией, в которой русский мат переплетался с чем-то отдалённо галльским.

Алиса смотрела на это с выражением человека, который не может решить – смеяться или плакать.

— Это просто невероятно… всё вокруг как настоящее, — тихо произнесла она, оглядываясь по сторонам. — Как ты это сделал?

— У меня хороший прораб, — улыбнулся я. — А ещё бурная фантазия.

Гончий принёс закуски. Его пальцы, привыкшие к оружию, неожиданно аккуратно расставили тарелки. Он даже салфетку положил правильно – слева от вилки. Подозреваю, что он тренировался несколько дней, ну или у него были припрятаны шпаргалки в манжетах.

— Месье желает вина? — спросил он, склонившись к столику.

— Станислав, если ты ещё раз скажешь «бонсуар», я не отвечаю за последствия, — прошипела Алиса, но её голос дрожал от сдерживаемого смеха.

— Это входит в стоимость обслуживания, мадмуазель, — невозмутимо ответил Гончий и разлил вино с таким достоинством, будто делал это всю жизнь.

Мы ели, пили, смеялись. Колька приносил горячие круассаны, Пёс