немного успокоились и принялись дружно ругать своего неудачливого вождя. Им теперь вовек не отмыться от позора! Острые на язык скальды сложат хульные песни про мужчин, не иначе как по ошибке назвавших себя воинами: не смогли справиться с маленькой деревней! И не будет никому дела, что в деревне откуда ни возьмись появилась Торвейг, что она оказалась берсеркой, яростной и неутомимой в бою. Что неведомо откуда возник незнакомый воин и как бешеный дрался с Белым Рунольвом. С Рунольвом, который, может, и не человек вовсе – так говорят. Даже ярл Эймунд его опасается. Рунольв не из хирда, он как волк-одиночка: то явится, то пропадет. К отряду Арнульфа пристал в пути. Просто стоял у излучины берега, дожидался, когда его заметят. Может, следил за дружинными?

Еще и Буслай. Удара в спину не ожидал никто. Так быстро пройти через леса и болота! Конными-оружными, да еще темной ночью! Колдовство, не иначе.

Торвейг подняла голову, почуяв пристальный взгляд кузнеца. Нет, не кузнеца – воина. Торгрим ничем не уступал ее братьям, молодым северным волкам… да и ей самой, чего уж там. Себя не обманешь, медведица. Случись вам биться насмерть, Торгриму по силам тебя одолеть. Так всегда было, просто ты не хотела признавать: что за дело юной валькирии, ярловой дочери, до какого-то кузнеца? А теперь что скажешь?

– Торгрим, – позвала девушка.

Он подошел.

– Винтерхейм, – негромко сказала Торвейг. Поднесла руку к горлу, будто справляясь с удушьем. – Что с моим отцом? С матушкой? С Виглафом? Ты знаешь?

– Я знаю. – Торгрим протянул ей руку, поднял с земли. – Я был там.

– Торгрим! – Из глаз берсерки покатились слезы. – Я так рада, что ты уцелел…

У кузнеца перехватило дыхание. Никогда Торвейг не смотрела на него так. За этот взгляд не жалко и жизнь отдать. За Торвейг-берсерку, девушку-медведицу, самую желанную на земле. Как хотел Торгрим быть рядом. Хранить и беречь ее от всех напастей. От воды и огня, от боевого железа, косого взгляда. И поэтому следовало быть честным.

Торгрим рассказал, как все было. Про последний наказ Гуннхильд тоже поведал. Как он на плечах вынес Виглафа из горящего Винтерхейма, как в лесу бился с Рунольвом. Переломал ему ребра, но враг сумел уйти. Как они снова встретились – вот здесь. Ты, Торвейг, не видела этого человека? Беловолосого с янтарными кошачьими глазами? Ловкого, сильного и опасного, очень опасного.

– Я видела его раньше, – прошептала Торвейг. – Когда ходила на драккаре Эйольва-сэконунга…

– Он отсек Виглафу руку.

Торвейг вытерла слезы. Глаза ее стали суровыми, потемнели, как грозовое небо.

– Дальше. Говори все.

Кузнец развел руками. Потом их нашли какие-то мальчишки, и, правду молвить, худо пришлось бы без их помощи. Старик Ньял оставил Виглафа у себя – залечивать раны и ждать вестей.

– А матушка? Отец?

Торгрим сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, Торвейг.

– Что ж… – Девушка покачала головой. – Винтерхейма больше нет.

– Остались мы, – сказал кузнец, смягчая голос. – И ты мне дороже всего на свете, Торвейг. Я и сам не знаю, как так вышло. Дай мне один год.

– Год? – Торвейг подняла брови. И уголки губ тоже приподнялись, обозначая улыбку. – И что же случится, когда он истечет?

– Я посватаюсь к тебе, – серьезно сказал Торгрим. На его обветренном лице проступил румянец. – Я выстрою дом там, где ты захочешь. Для нас. Новый дом для тебя, Торвейг.

Берсерка смутилась, потупила взгляд. Ушла боль от ран, отступила усталость, притихла тоска. Сердце гулко стукнуло в грудную клетку, внутри разливалось живительное тепло. Так бывает, если шагнешь с мороза в жарко натопленную избу, протянешь руки к очагу, вдохнешь запах свежего хлеба, поднесешь к озябшим губам теплое пиво. И еще почувствовала Торвейг, как от синего взгляда кузнеца у нее слабеют колени и пересыхает во рту. Хотелось смеяться и плакать. Броситься ему на шею, спрятать лицо на широкой груди, и чтобы снова обнял, как той ночью на лесной поляне. Дышать его дыханием, целовать его, забыв обо всем на свете.

– Еще одно. – Торгрим резко выдохнул. Невозможные синие глаза были совсем близко.

– Что? – Он так и не выпустил ее руку, было горячо. – Что еще?

– Суд богов. – Кузнец переступил с ноги на ногу. – Мерет Сигватсдоттир.

Берсерка непонимающе помотала головой. При чем тут Мерет?

Торгриму явно было нелегко. Но он хотел быть честным с собой. И с Торвейг. Чем бы это ни обернулось в итоге. Он набрал воздуха в грудь.

– Мой отец раз показал мне чудо: взялся голой рукой за раскаленную полоску железа. И не получил даже малого ожога.

Торвейг расширила глаза.

– Я подумал было, что это колдовство. – Торгрим усмехнулся, но невесело. – Но все дело было в мази. Глиняный горшочек с плотно притертой пробкой. Потом я и сам попробовал.

– А Мерет?

– Мерет… – Торгрим прикусил губу. – Мерет пришла ко мне как-то раз. Принесла сломанный браслет.

Торвейг заволновалась. Кузнец выпустил ее руку.

– Я хотел ее удивить. Вынул из горна уголь и положил себе на ладонь.

– А она?

– Засмеялась. И в ладоши захлопала.

Торгрим помнил, как это было. Как зелеными звездами вспыхнули глаза дочери ярла Сигвата, как она улыбнулась, блеснув жемчугом зубов, как положила маленькую белую руку ему на грудь, а другой рукой коснулась волос. Не владея собой, кузнец сжал ее в объятиях. Красавица Мерет не отстранилась, не испугалась. Опустила длинные ресницы, гибко прильнула к нему всем телом, коснулась губами губ…

Потом Мерет плакала, отворотив свое прекрасное лицо. Она ведь любит Виглафа, своего жениха, сына ярла Рагнара. Но какая-то неведомая сила толкнула ее к Торгриму! О, что теперь будет?! Дочь Сигвата ушла под утро, взяв с молодого кузнеца страшную клятву: ни словечка никому не говорить. Нарушит Торгрим слово – и будет проклят во веки веков!

Берсерка качнулась, будто ее ударили в грудь. Синие глаза, яркие от непролитых слез, прожгли Торгрима насквозь.

– Это всё? – Голос Торвейг был похож на звук точильного камня.

– Всё. Прости меня, медведица. Если сможешь. – Торгрим повесил голову.

– Слушай мой ответ, Торгрим-кузнец, – севшим от ярости голосом сказала берсерка. – Я никогда – слышишь, никогда! – тебя не прощу! Я убью Мерет и убью тебя. Как бешеную собаку убью. Ты! – Торвейг хлестко ударила его по лицу.

Торгрим не дрогнув принял оплеуху. Левая щека взорвалась болью. Поделом ему, дураку!

Он упрямо нагнул голову, будто шел против ветра.

– Ты в своем праве, Торвейг Рагнарсдоттир, тебе судить. Все одно мне без тебя жизни нет. На! – Он рванул из ножен тяжелый боевой нож, протянул ей рукоять. – Убивай!

Торвейг, бледнее полотна, сжала нож в кулаке, губы ее дрожали, глаза были сумасшедшие. Уткнула лезвие ему под ключицу, надавила. Алый росчерк на белом теле, тяжелые капли крови. Кузнец