двора, две дамы в шубках. Читали по очереди, потому что лист был один. Кто прочёл, отходил молча; кто только подходил, спрашивал у отходящих, что там, и получал ответ короткий: «свободы», «дума», «по-другому теперь будет».

Волков подошёл и стал ждать своей очереди. Перед ним читал немолодой кондуктор с седыми усами, в форменной фуражке без бляхи; читал долго, ведя пальцем по карандашным строкам. Лицо у него не менялось. Когда он отошёл, к стеклу шагнул Волков и прочёл сам.

Лист был короткий. Восемь строк карандашом, под ними — приписка иной рукой: «получено проводом из Петербурга вчера к ночи, по обрывкам, текст полный жду к завтру». Из восьми строк понятно было, что государь объявил Манифест, что обещаны свободы — слова, собраний, союзов, — что будет дума, что выборы расширят. Что расширят и как соберут думу, в восьми строках не было.

Волков прочёл лист дважды. Во второй раз медленней, проверяя, нет ли в нём чего, что прошло мимо первого чтения. Не было. Восьми строк хватало для дома и для улицы; на казённую науку их недостало бы, на разговоры — достало.

Он отошёл, дав место следующему. У стены, в стороне от очереди, стоял знакомый офицер — поручик из штаба тыла, которого Волков видел в коридоре у Лесевицкого. Поручик увидел его, обозначил приветствие и пошёл навстречу.

— Ваше благородие, читали?

— Прочёл. И второй раз прочёл.

— Что скажете, ваше благородие?

— Что текст придёт завтра, и читать надо его.

Поручик невесело усмехнулся.

— У нас тут уже читают и без текста. С полночи. У Аввакумова была лента, но Аввакумов на ленту никого не пустил, говорит — без печати не передам. Правильно говорит. А по городу — кто рад, кто молчит, кто что собирается строить. Послушал я их два часа и пошёл воздухом подышать.

— И что строят? — Волков повернул к нему голову.

— Кто будущее, кто баррикаду. Я ещё не разобрал. Простите, ваше благородие, нескладно говорю — у меня брат в Москве, я с понедельника жду от него, а понедельник пришёл, видите, такой, что и братьев в нём не услышишь.

Поручик козырнул и пошёл вверх по улице, ссутулясь под шинелью.

Волков постоял немного на углу. Манифест был объявлен; до конца этой бумаги, до её настоящего, печатного слова, оставались сутки. Сутки в иной день — мелочь, в этот день — много. До декабря оставалось чуть меньше двух месяцев; число и место Волков знал, удерживать их в голове было привычно, как удерживать вес в плече от старого ранения. Он удержал и пошёл прочь, не сворачивая мысль в слова.

Госпиталь он обошёл стороной — день был не для второго захода. Но к вечеру оказалось, что обойти не выйдет: посыльный нашёл его в гостинице и принёс короткую записку от Анны Игнатьевны: «У нас читают вслух, у Шумилина худо, придите, если можете». Записка была не приглашением — просьбой работника к работнику; от такой записки не отказываются.

В коридоре корпуса в этот вечер было людней обыкновенного. В ординаторской собрались трое врачей, две сестры, фельдшер, два выздоравливающих офицера, штабной чиновник с почтового отделения; на столе лежал тот самый карандашный лист со стены у вокзала — переписанный набело, с поправками иной рукой по краям. У окна, спиной к Волкову, стояла Берсенева.

— Дмитрий Алексеевич, — сказала она, не оборачиваясь. — Садитесь.

Он сел в углу, у стены. Чтение шло уже к концу — старший врач, седой, с усталым лицом, дочитывал последнюю строку. Дочитав, отложил лист, потёр глаза.

— Господа, — сказал он. — Я двадцать восемь лет в медицине, и я этого слова в государевом листе сегодня прочёл впервые. Свобода. Собрания. Союзы. Дума с законодательным голосом. Я не знаю, что из этого выйдет; я не лгу, что я рад; я скажу вам, что я устал, и что мне жалко, что я не лет на двадцать моложе.

Один из выздоравливающих — поручик с подвязанной рукой — поднял голову.

— Виктор Платонович, а что с присягой?

— А вы её не нарушили, — ответил врач, не повышая голоса. — Присягу принимали государю; государь говорит. Мы слушаем.

Это было сказано с той интонацией, какой говорят люди, давно решившие свой счёт с собственной службой и не подбирающие слов второй раз. Поручик кивнул.

Заговорили вразнобой. Чиновник с почтового отделения, маленький, в очках, сказал, что главное теперь — что собрание разрешается; на это сёстры сказали, что в госпитале это будет некстати; на это фельдшер сказал, что в госпитале и до сегодняшнего дня было некстати. Берсенева слушала молча, повернувшись лицом, и Волков впервые за вечер увидел, что она устала так, как устают не сегодня, а с июля. Анна Игнатьевна сидела рядом и считала на счётах какую-то цифру по списку, не отрываясь — спокойствие её было профессиональное, не равнодушное.

— А вы что скажете, капитан? — спросил вдруг старший врач, повернувшись к Волкову.

Волков встал — у врача было право спрашивать стоя, как у старшего по возрасту, — и ответил коротко:

— Я скажу, Виктор Платонович, что бумагу надо прочитать целиком, прежде чем по ней говорить. К завтрашнему утру текст придёт; до того у нас восемь строк и слух. Я по слуху служить не привык.

Старший врач посмотрел на него спокойно, без обиды.

— Это разумно, капитан. Только знаете, что я вам скажу. Бумага придёт целиком, а слово уже разошлось. В моём дворе мальчики десяти лет к вечеру знали то, чего я в полдень ещё не знал. У слова свой ход, у бумаги свой. И когда бумаге догнать слово — поздно бывает.

Он сказал это без укора, как говорят о работе. Волков ничего не ответил; Берсенева у окна перевела на него глаза, и он увидел в них то самое «чуть» — теперь не теплее, а серьёзнее: «слышу, понимаю, согласна не вполне, но согласна».

Чтение разошлось. Врачи пошли к больным, выздоравливающие — к себе. Берсенева задержала Волкова рукой за рукав — коротко, в полсекунды.

— Дмитрий Алексеевич. Останетесь в Харбине?

— До поезда. Думаю, ещё дней пять-шесть.

— Если завтра привезут текст полностью, придите. Здесь будут читать. Виктор Платонович правильно сказал, что слово разошлось; но и бумагу прочесть людям, которые её сами не прочтут, надо.

— Приду, — сказал Волков. — В час, когда вы скажете.

Она кивнула. Это был её обычный